Способность выдерживать инаковость другого человека — основа того, чтобы стать «своим». Мы ищем сходство, чтобы чувствовать себя в безопасности в отношениях, однако одинаковость вовсе не обеспечивает нам той энергии, той тяги, которая удерживает нас на связи друг с другом. Слишком много похожего дает безопасность — и скуку, слишком много различий — значит, не за что удержаться, человек все равно ускользает. Поэтому именно это свойство инаковости — создание напряжения в контакте — вселяет тревогу, а она — желание избегать поступков или разговоров, которые ее обнажают и ставят перед выбором: что делать, как реагировать? Ключевое здесь: другой не просто имеет какие-то иные предпочтения, проявления, особенности характера, чувство юмора и так далее — они отличаются от того, что кажется привычным, «нормальным» или правильным для меня. Именно это создает напряжение, а не те различия, которые ощущаются как нейтральные, не угрожающие контакту.
«Свой» на инаковость отреагирует любопытством. «Ты другой/другая, ты мне непонятна, ты странен для меня». Любопытство может быть настороженным, аккуратным, может — азартным, веселым, увлеченным (зависит от множества разных факторов). Но — ты возбуждаешь во мне желание приблизиться, рассмотреть и расспросить, и это мое желание в тебе не вызывает протеста как таковое (может быть разница в темпе и в готовности открываться). Одно из самых больших удовольствий для меня — ощущать, как меня с интересом разглядывают и расспрашивают те, кто мне симпатичен. Я виден, я смущен, я возбужден, я хочу одновременно и скрыться, и еще сильнее раскрыться. Много приятного волнения. И такое же удовольствие — самому проявлять любопытство, и видеть уже его или ее смущение, волнение, желание подвинуться поближе и одновременно — быть осторожными — в конце концов, у всех у нас много опыта болезненной, тяжелой близости или вовсе душевных ранений при попытке сблизиться.
«Чужой» же реагирует на различия страхом. Но и здесь есть развилка: пугаясь, меня все же пытаются понять, или же переходят дальше - к враждебности, когда проявления моего «я» встречаются в штыки, отбрасываются, клеймятся, как неправильные. Вот этот выбор — враждебность — и делает человека окончательно чужим, разрушая связь, которая была или могла бы быть. И точно так же могу стать "чужим" для другого, если страхом и враждебностью реагирую на его отличия.
Но любопытство требует ощущения защищенности — именно тогда мы готовы фокус внимания перемещать с себя на другого, чтобы его рассматривать. Если мы крайне ранимы, эгоцентричны, сами пребываем в постоянном страхе унижения или отвержения — инаковость всегда воспринимается как враждебность и как угроза, от которой нужно защищаться. Тут нет энергии на любопытство, но есть очень большой запрос на соответствие ожиданиям. А это вносит крайне преждевременную ясность, когда вместо «подожди, тут вот непонятно» или «я вижу твои действия вот так-то, а как ты их видишь» появляется «ну, тут всё понятно». И другой человек становится не неисследованным миром, а хорошо знакомой картой, созданной из прошлого опыта отношений, полученного с другими людьми. Где тут взяться любопытству? И даже безразличие или невнимание может восприниматься как враждебность (ведь ты "должен" быть ко мне внимателен безотносительно того, кто ты для меня или что с тобой происходит сейчас).
Побольше нам любопытных, и поменьше — враждебных людей. И самим - любопытства )

Пока нет комментариев

НОВЫЙ ГОД ГЛАЗАМИ РАЗНЫХ ПСИХОЛОГОВ


1.⁠ ⁠ГЕШТАЛЬТ-ТЕРАПЕВТ
Организует спонтанную встречу Нового года. На ужин – то, что захотелось здесь и сейчас. В полночь подходит к каждому гостю, спрашивает: "Как ты сейчас себя чувствуешь?" и хлопает в ладоши, чтобы завершить гештальт с уходящим годом.


2.⁠ ⁠ПСИХОАНАЛИТИК
Празднует дома, чтобы глубже понять бессознательные мотивы своих праздничных традиций. Серьёзно анализирует символику ёлки, шампанского и салата оливье. Каждый тост сопровождается вопросом: "А что ты на самом деле хотел сказать этим пожеланием?"


3.⁠ ⁠ЮНГИАНСКИЙ АНАЛИТИК
Встречает Новый год у костра в лесу, при этом под ёлкой обязательно лежит свёрток с символическим подарком для каждого гостя. Полночь воспринимает как переход из одного архетипа в другой. Все желающие могут вытащить карту Таро на следующий год.


4.⁠ ⁠КПТ-ТЕРАПЕВТ
Составляет подробный план подготовки к Новому году с дедлайнами и таблицами "за и против" каждого блюда. На протяжении праздника отслеживает автоматические мысли типа "Новый год – неудачный праздник" и тут же предлагает альтернативные варианты: "Это шанс построить новые позитивные воспоминания!"


5.⁠ ⁠ТРАНЗАКТНЫЙ АНАЛИТИК
Перед началом застолья проводит групповую работу, чтобы определить, из какой Я-позиции каждый встречает Новый год. В полночь обязательно поздравляет каждого отдельно: из позиции Взрослого – за ответственность, Ребёнка – за креативность, Родителя – за заботу.


6.⁠ ⁠ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЙ ТЕРАПЕВТ
Задолго до праздника пишет глубокое письмо уходящему году, размышляя о его смысле. Встречает Новый год в тишине или в небольшой компании, задавая гостям вопросы вроде: "Что означает для тебя этот момент перехода?" или "Как ты ощущаешь своё бытие в этой точке времени?"


7.⁠ ⁠ПСИХОДРАМАТИСТ
Устраивает ролевую игру "Празднование Нового года". Каждый гость получает роль, например, Уходящий Год, Наступающий Год или Воплощённая Мечта. В полночь разыгрывает сцену "новогоднего дубля", где кто-то из гостей помогает другому выразить сокровенные чувства.

Пока нет комментариев

Самый запрос в моей работе звучит не так: «У него кровь из всех щелей, спасайте». И даже не: «Он сейчас откусит вам голову, но вы его, пожалуйста, не обижайте». Самый опасный запрос звучит тихо: — Мне бы… самую спокойную кошку. Чтобы её… почти не было. Когда человек просит «тихую, незаметную кошку», опыт подсказывает: дело будет не в кошке. Она зашла в приют аккуратно, как в чужую жизнь. Дверь придержала, чтобы не хлопнула, сумку прижала к себе, как щит. Лет сорок с небольшим, ухоженная, но уставшая. Такое лицо бывает у людей, которые долго держали дом на себе, а потом дом внезапно развалился, и они теперь ходят по руинам и выбирают, какие кирпичи оставить. — Вы по записи? — спросила девочка-волонтёр. — Да, — женщина кивнула. — Ко… Петру. Который «подбирает характер под хозяйку». Я усмехнулся. Когда-то сказал это вслух, и теперь, кажется, так и останется: Пётр, человек, подбирающий кошек по системе «натальная карта плюс характер бывшего мужа». — Я Пётр, — подхожу, протягиваю руку. — Давайте знакомиться. — Ольга, — пожимает она. Рука холодная, но хватка твёрдая. — Я… хочу кошку. Самую спокойную. Котёнка не надо. Что-нибудь… тихое. Чтобы не мешало. Она говорит «не мешало» с такой осторожностью, как будто раньше кто-то мешал очень громко. — Расскажите, как жить будет, — говорю привычную фразу. — Квартира, дом, дети, работа? — Квартира, двушка, четвёртый этаж, — отвечает она отрепетированным голосом. — Детей нет. Муж… — короткая пауза, — бывший. Живу одна. Работаю из дома, бухгалтер. И добавляет почти виновато: — Поэтому и хочется кого-то… но чтобы без вот этого всего. Без истерик, криков, разрушений. Тихую, спокойную. Желательно… не слишком навязчивую. Чтобы жила себе где-нибудь… и не мешала. Я смотрю на неё. Взгляд настороженный, плечи чуть подняты, как будто она ждёт, что сейчас опять кто-то начнёт требовать: «а почему у тебя кошка не так лежит?» — То есть вам нужен не столько питомец, сколько… разумный тенант, — уточняю. — Который не будет занимать много места и не залезет в личное пространство. — Да, — облегчённо кивает она. — Кто-то, кто… просто будет. Но не требовать. Вот тут у меня в голове загорается красная лампочка. Потому что «просто будет и не требовать» — это описание мебели. Или той версии самой Ольги, которую из неё долго делали. Но я не психолог, я ветеринар. Поэтому действуем по протоколу: сначала — кошка, потом экзистенциальный кризис. В приюте у нас всегда есть набор «тихий ужас интроверта»: коты, которые пережили своё и выбирают стратегию «я — тень, не трогайте меня руками». — У нас есть несколько спокойных, — говорю я. — Но давайте я сначала покажу одну. Если не «ваша», будем искать дальше. Мы подходим к вольеру. На верхней полке свернулась в тугой клубок полосатая кошка. Глаза — янтарные, внимательные, но не истеричные. Ухо чуть надорвано — память о прошлой жизни. — Это Мара, — говорю. — Ей шесть лет. Была домашней, потом хозяйка умерла, родственники сдали «как ненужное имущество». К людям относится осторожно: внимание любит дозированно, навязываться не будет. Мара приподнимает голову, смотрит на Ольгу так, словно оценивает новую мебель. Потом лениво спрыгивает, подходит к решётке, нюхает протянутую руку. Никакого восторга, никакого «возьми меня, мама». Спокойный взрослый взгляд: «вы кто и что вам надо». — Вот, — показываю. — Самая спокойная из всех присутствующих. Если вы её не будете трогать — она тоже не будет. У Ольги в глазах мелькает что-то похожее на облегчение. — Мне подходит, — говорит она быстро, почти слишком быстро. — Я беру её. — Может, посидите с ней хотя бы десять минут? — предлагаю. — Чтобы понять друг друга. — А там что понимать, — отмахивается она. — Мне же не цирковую. Главное — чтобы тихая. Когда человек так боится контакта, что предпочитает выбирать кота «по описанию», тоже хочется зажечь ещё одну лампочку. Но я всё-таки провожу стандартную процедуру: знакомство в комнате, заполнение договора, напоминания про адаптацию. — Первый месяц не ждите чудес, — говорю. — Она может прятаться, не выходить. Не лезьте к ней с любовью. Пусть сама решит, когда готова. — Отлично, — кивает Ольга. — Я как раз не хочу, чтобы ко мне лезли. Пусть сидит, где хочет. В голосе у неё звучит странное удовлетворение, как у человека, которому наконец-то достанется сосед по квартире, не стучащий кастрюлями. Проходит недели три. Четвёртую я уже почти забываю, что у нас была Ольга с запросом «самая спокойная». А потом в клинику вваливается женщина с синяком под глазом, разодранным свитером и глазами, в которых пляшет искреннее негодование. — Это что за кошку вы мне выдали?! — возмущение слышно с порога. Я выглядываю из кабинета — и понимаю, что это она. Только как будто увеличенная яркость и контрастность. Волосы растрёпаны, пальто нараспашку, в переноске — недовольное полосатое лицо Мары. — Заходите, — вздыхаю. — Будем разбираться, что у вас там за революция. Ольга ставит переноску на стол так, будто возвращает не кошку, а неисправный прибор. — Я просила тихую, спокойную, ненавязчивую! — почти кричит она. — А получили мы… это! Мара внутри переноски демонстративно чешет когти о коврик и смотрит на нас с выражением: «как же вы, люди, любите драму». — Что «это» делает? — спрашиваю. — Она… — Ольга машет руками. — Она везде! Вообще везде! В первые дни сидела под диваном, я думала, ну слава богу. А потом… И начинается репортаж: — Она ходит за мной хвостом. В туалет — со мной. На кухню — со мной. На компьютер лезет, по клавиатуре ходит! Ночью приходит спать рядом, под боком устраивается. Если дверь закрываю — орёт под ней, будто её режут. Утром будит раньше будильника, лапой по лицу, один раз по глазу попала — вот! — показывает синяк. — Вся квартира в её шерсти, в коридоре лежанка, на кресле — её плед. Я не могу от неё спрятаться! Мне… — она осекается, — мне тяжело. Мара тем временем сидит спокойно, мерно дышит. Никаких признаков психоза. Обычная кошка, очень даже социализированная. Просто кошка, которой очень нужна её человек. — То есть, — уточняю, — вы хотели невидимую соседку, а получили… живого соседа. — Я хотела, чтобы мне не мешали, — упрямо повторяет Ольга. — Я только-только привыкла к тишине! А теперь… она везде. Даже бывший муж так за мной не ходил! Я почти слышу, как где-то в углу её сознания шевелится мысль: «вот ещё один, кто от меня чего-то хочет». — А вы с ней как общаетесь? — спрашиваю. — Гладите, разговариваете? — Иногда, — неохотно признаётся. — Она же лезет. Сядет рядом, смотрит. Приходится гладить. Иначе… жалко. Но я… — она обрывается. — Я устала. Мне хотелось жить спокойно. Без криков, претензий, «где ужин». А теперь у меня дома существо, которое смотрит так, будто я ему тоже что-то должна. Я смотрю на Мару. Та смотрит на Ольгу. В её янтарных глазах — чистое, незамутнённое «ты моя». Без требований и контрактов. Просто факт. — А вы ей что-то обещали? — спрашиваю. — В смысле? — не понимает Ольга. — Когда забирали. Внутри. Себе. Она задумывается. — Обещала, что не брошу, — тихо говорит. — Что у неё будет дом. Тихий. Без скандалов. — Ну вот, — развожу руками. — Она это и проверяет. Дом есть? Есть. Хозяйка рядом? Рядом. Скандалов нет? Ну… почти. Значит, можно ходить за ней хвостом и проверять, всё ли ещё правда. Ольга закатывает глаза: — Но почему всё время? Нельзя иногда? — А вы когда последний раз были не одна дома? — спрашиваю. Она резко замолкает. — После развода? — уточняю. — Два года назад, — отвечает. — Подруга заходила. На чай. — И как вы себя чувствовали? — Неуютно, — признаётся. — Хотелось, чтобы быстрее ушла. — А кошка, — говорю, — не уходит. И вы не можете вежливо ей написать в ватсап: «ой, у меня дела». Она живёт с вами. И напоминает: вы вообще-то не обязаны больше быть одной. Я не знаю, слышит ли она смысл. Но в глазах что-то меняется: раздражение чуть отступает, появляется растерянность. Посмотрим на проблему ещё раз, уже как ветеринар, а не любитель кухонной психотерапии. Мара — взрослая кошка, привыкшая к людям. У неё был дом, потом его не стало. Полгода в приюте — клетки, шум, чужие запахи. И вдруг — снова квартира, запах одного человека, тишина. Понятно, что она вцепилась в эту Ольгу всеми лапами: «ты моя, я буду с тобой, пока сама не исчезнешь». Это нормально. Для кошки. Но не очень комфортно для человека, который только что оторвался от сверхконтактного брака. — Ольга, — говорю. — Смотрите. У вас сейчас два процесса. Ваш — «я осваиваю новую жизнь без мужика, который контролирует каждый шаг». И кошкин — «я заново привыкаю к дому и одному человеку». Вы хотите спокойную картинку, где каждый сидит по своим углам и не трогает другого. А у вас живой сериал про близость. Она криво усмехается. — Про что? — переспрашивает. — Про близость, — повторяю. — Когда кто-то хочет быть рядом не потому, что от вас что-то надо, а потому что вы — вы. — Это я теоретически понимаю, — вздыхает Ольга. — Но практически… мне страшно. — Чего? Она долго молчит. Наконец выдыхает: — Что если я к ней привяжусь, а потом она тоже уйдёт. Или заболеет. Или… — она сложила руки, — или я опять всё сделаю не так. Вот мы и докопались до слоя «я всё порчу». Мара, между тем, ложится на бок, подставляет живот и демонстративно зевает. Типа: «вы там разбирайтесь, я подожду». — Смотрите, — говорю я. — Если вы сейчас от неё избавитесь, вы получите ту же самую пустую квартиру, из которой недавно сбежали к нам. И ещё один слой вины сверху: «не смогла даже кошку выдержать». Ольга дёргается: — Я не говорила, что хочу избавиться. — Но приехали с переноской и претензией, — спокойно напоминаю. — Обычно в таких случаях люди говорят: «заберите обратно, она ненормальная». Вы так пока не сказали. Это уже плюс. Она вздыхает. — Я… я не могу её просто сдать, — признаётся. — Я на неё смотрела вчера ночью, когда она у меня под боком спала, и думала: «если я её отвезу, она решит, что это я плохая». — Она ничего такого не решит, — честно отвечаю. — Она решит только, что мир снова сломался. Но это уже не её ответственность. Ольга закрывает лицо руками. — Я не хочу быть тем человеком, у которого всё ломается, — глухо говорит. — Хорошо, — говорю. — Давайте попробуем не глобально, а по шагам. Вас сейчас что конкретно больше всего раздражает? Она поднимает голову и начинает считать по пальцам: — Что ходит за мной хвостом. Что орёт под дверью. Что будит по утрам. Что лезет на стол, когда я работаю. И что смотрит. Всё время смотрит. — Так, — киваю. — Это всё решаемо. Мара не дефектная, просто границ не знает. А кто ей покажет, что можно, что нельзя, если не вы? — Я устала ставить границы, — бурчит Ольга. — Сначала мужу ставила, теперь кошке. — Разница в том, что кошка не будет спорить, — отвечаю. — Ей не нужно доказывать, что она главный. Ей нужны ясные правила. Закрыта дверь в спальню — значит, закрыта. Орёшь под дверью — не открывают. Прыгаешь на стол — тихо, но настойчиво снимают. И всё это без криков. Ольга хмыкает: — Вы это так говорите, как будто легко. — Это легче, чем заново выходить замуж, — пожимаю плечами. — И уж точно дешевле. Мы вместе составляем план: где поставить кошачью лежанку, чтобы Мара могла быть «рядом, но не на вас», как приучить её спать не на лице, а у ног, как включать ей фоновый шум, когда Ольга работает, чтобы не было так страшно от тишины. И ещё один пункт, самый странный: — Раз в день — уделять кошке время специально, — говорю. — Не «между делом», а осознанно: десять минут игры, десять минут поглаживаний. Чтобы она знала: вот тут мы вместе, а в остальное время можно не вцепляться зубами в ваше одиночество. Ольга смотрит с сомнением: — То есть мне нужно специально… быть с ней? — Да, — киваю. — Это страшное слово «близость» опять. Но контролируемая. С таймером. Она смеётся — первый раз за всё время. — Вы ужасный человек, — говорит. — Заставляете меня тренироваться в отношениях с кошкой. — Поверьте, с людей начинать куда травматичнее, — улыбаюсь. Проходит ещё месяц. Я уже успеваю разобрать пару собак-невротиков, кота, который «ненавидит мужчину» (это другая история), а тут в дверь аккуратно стучат. Входит Ольга. Другая. Не то чтобы в сияющем облаке счастья, нет. Но походка ровнее, плечи опущены, глаза… живые. В переноске — Мара, но вид у неё такой, будто её вытащили из санатория: спокойная, уверенная, слегка недовольная тем, что потревожили. — Ну что, разводимся? — шучу я. — Обломайтесь, — отвечает Ольга. — Мы тут, наоборот, решили… на семейную терапию. Ставит переноску, открывает. Мара неспешно выходит, обнюхивает стол, потом прыгает Ольге на колени и устраивается там, как дома. — Она у вас как подушка безопасности, — отмечаю. — Ага, — кивает Ольга. — Когда лежит — я не чувствую, что диван пустой. Мы обсуждаем очередные бытовые нюансы: Мара поправилась на двести грамм, ест хорошо, шерсть блестит. Ольга рассказывает, что теперь у кошки есть три «локации»: подоконник у стола, кресло в гостиной и уголок на кровати. Двери они научились закрывать спокойно: если Мара орёт, никто не бежит немедленно спасать — через пару дней ей надоело. — А главное, — говорит Ольга, — она перестала ходить за мной всюду. Теперь у неё есть свои дела. Я могу уйти в ванную без группы поддержки под дверью. — Поздравляю, — говорю. — Вы обе научились быть отдельно и вместе одновременно. Ольга усмехается: — Звучит так, будто я всё-таки была на той самой семейной терапии. Смотрит на Мару и вдруг добавляет: — Знаете, за этот месяц я поняла, что я сама была «самой спокойной и незаметной». Очень удобно всем. Пока не стало пусто. Она гладит кошку по спине. — А эта гражданка пришла и сказала: «я буду. Слышишь? Я есть». И всё. Дальше пришлось как-то учиться жить с тем, что кто-то рядом. — Как ощущения? — спрашиваю. Она улыбается устало, но искренне: — Страшно. Но лучше, чем в тишине. Мара в этот момент громко, показательно мурчит. Комментарий из зала. Кошка, о которой говорили «самая спокойная», никакой волшебной не была. Она просто оказалась живым зеркалом. Показала Ольге её собственное одиночество, привычку быть «незаметной», страх близости и одновременно желание, чтобы хоть кто-то наконец сидел рядом на диване и не требовал отчёта, сколько потрачено на коммуналку. Иногда люди приходят в приют за «тихим, ненавязчивым животным», а через месяц возвращаются уже другими. Не кошку меняют, а свои запросы. В первый раз говорят: — Сделайте так, чтобы оно не мешало. Во второй: — Помогите, мы учимся жить вместе. И, честно говоря, это самая крутая работа на свете. Потому что я вроде как просто объясняю, где поставить лоток и как закрывать дверь в спальню. А где-то между строчек кошка с полосатым боком заново учит человека тому, что рядом может быть кто-то живой. Не идеальный, не «самый спокойный», не беззвучная картинка на стене. А настоящий. И когда в очередной раз кто-то скажет мне: «Пётр, подберите мне такую кошку, чтобы её почти не было», — я, конечно, подберу. Но про себя опять усмехнусь: «Посмотрим, кто через месяц вернётся — кошка или вы».

Пока нет комментариев