Навыки навигации глубоко укоренились в физиологии человека. Умение ориентироваться тесно связано с другими важными когнитивными функциями, такими как абстрактное мышление, воображение и память. Автор книги Майкл Бонд обобщает результаты новейших исследований в области нейробиологии, психологии и антропологии и приводит примеры из опыта людей, чья профессия или род занятий так или иначе связаны с навигацией — мастеров спортивного ориентирования, летчиков, поисковиков-спасателей, картографов, градостроителей и других. Результатом стало увлекательное погружение в тему ориентирования человека в естественной и искусственной среде с особым акцентом на рассмотрении нейробиологических основ этого важнейшего навыка. Michael Shaw Bond получил степень в области естественных наук в Даремском университете в Англии и выбрал для себя карьеру писателя и научного журналиста. Он пишет в основном на темы, связанные с биологией поведения и социальной психологией. На сайтах издательств можно узнать, что потомок английских виконтов Майкл Бонд живёт в Лондоне со своим котом. О себе автор пишет: "Я пишу книги о человеческом поведении, особенно о том, как люди взаимодействуют друг с другом и с миром природы... В течение 6 лет был старшим редактором журнала New Scientist. Я также писал для Nature, BBC Future, Slate, Prospect, The Observer, The Times, The FT, The New York Times и других. В настоящее время я преподаю писательское мастерство в качестве стипендиата Королевского литературного фонда в Оксфордском университете Брукса." О своём труде он пишет: "Одна из задач этой книги состоит в том, чтобы объяснить, как мы это делаем: как наш мозг составляет когнитивные карты, которые помогают ориентироваться даже в незнакомых местах. Но что еще важнее, книга рассказывает о наших взаимоотношениях с миром, о том, как понимание окружающего мира влияет на психологию и поведение." Читайте отрывок из главы "Первые навигаторы": Приблизительно 75 000 лет назад группа Homo sapiens покинула родную Африку, переправилась через высохший Баб-эль-Мандебский пролив на южной оконечности Красного моря и двинулась на восток вдоль побережья Аравийского полуострова. Мы не знаем, что заставило их пуститься в путь, не знаем, почему они не остановились и не попытались обосноваться на новом месте, как это делали другие группы, – в конце концов, они могли не думать о том, куда направляются. За последующие 60 000 лет их потомки прошли пешком по земле, проплыли по воде, прорубили себе дорогу через лесные дебри на восток – до островов Юго-Восточной Азии, пересекли Арафурское море и добрались до Австралии; на север – через Ближний Восток до Китая и степей Центральной Азии; на запад – через Босфор и по долине Дуная в Европу, а в конечном счете – через Сибирь и перешеек между континентами в Америку, до самой южной ее оконечности, открытой всем ветрам. Они покорили и успешно обжили места гораздо более суровые, чем те, с которыми их предки сталкивались в Африке: густые джунгли и одинокие острова, полярные пустыни в арктических широтах, высокогорное Тибетское плато...[1]. Все народы, населяющие другие континенты, являются потомками тех странников-первопроходцев из вида Homo sapiens, хотя это были не первые путешественники. Когда они пересекли Красное море, большая часть Европы и Азии уже была заселена другими представителями рода человеческого, неандертальцами и денисовцами, предки которых покинули Африку приблизительно на два миллиона лет раньше[2]. В процессе эволюции в период от 350 000 до 150 000 лет назад у Homo sapiens сформировались дух первопроходца и потребность в исследованиях, что выделило нас среди остальных человеческих существ и в высшей степени повлияло на наше будущее. Одна из самых интригующих новейших гипотез в антропологии состоит в том, что способность к навигации была чрезвычайно важна для нашего успеха как вида, поскольку позволила нам создавать обширные социальные сети. В доисторические времена, когда люди жили небольшими семейными общинами и большую часть времени тратили на поиски пищи и крова, способность делиться с другими группами информацией о ресурсах и передвижении хищников обеспечивала эволюционное преимущество. С точки зрения выживания друзья – это актив. Если у вас заканчивалась еда, вы знали, куда идти; если вам нужна была помощь в охоте, вы знали, к кому обращаться. Специалисты по эволюционной биологии убеждены, что такая коммуникабельность способствовала эволюции нашего сложного мозга. Первые человеческие существа жили суетным коллективом – в отличие от большинства млекопитающих, предпочитавших одинокую жизнь. Homo sapiens, взаимодействующие с группами, жившими далеко от них, извлекали пользу из своей необыкновенной общительности. Ископаемые останки свидетельствуют, что еще 130 000 лет назад наши предки могли проходить более 250 километров, чтобы обменять нужные предметы, поделиться едой и, вне всякого сомнения, посплетничать и излить друг другу душу. В отличие от неандертальцев, их социальные группы простирались далеко за пределы семьи[3]. Чтобы запомнить все эти связи – их место в социальной сети, их взаимоотношения друг с другом и место, где они жили, – необходимы развитые вычислительные возможности мозга[4]. Другое необходимое условие – умение ориентироваться на местности. Представьте, что вам нужно поддерживать социальную сеть на территории площадью тысячи или десятки тысяч гектаров в дикой природе эпохи палеолита. Вам не послать друзьям сообщение по WhatsApp и не спросить, где они находятся, – придется самому идти к ним, вспомнив, где вы в последний раз виделись, или представив, куда они могли направиться. Для этого вам потребуются навыки навигации, пространственное воображение, чувство направления, способность хранить в памяти карты местности, а также мотивация к общению. Канадский антрополог Ариан Берк убеждена, что у наших предков развились все эти качества, когда они пытались поддерживать связи с соседями. В конечном итоге наш мозг обрел способности к навигации. Тем временем у неандертальцев, которые не путешествовали на такие большие расстояния[5], не сформировался набор навыков для ориентации в пространстве; они были опытными охотниками, привыкли к холоду, умели видеть в темноте, но через несколько десятков тысяч лет их вытеснили (вместе со всеми другими видами человека) сапиенсы, расселившиеся по Европе. В доисторической дикой природе не было ничего более полезного, чем дружба. По словам Берк, первые современные люди имели многочисленные социальные связи, о чем свидетельствуют археологические находки. «Эти обширные сети были очень важны для нашей культуры, – рассказывала она мне по телефону из своего кабинета в Монреальском университете. – Следует учесть, что в эпоху палеолита людей было сравнительно немного и способность получать информацию о более обширной территории становилась еще ценнее. Поддержание социальной сети, раскинувшейся на большие расстояния, было способом обеспечить выживание. Требовалась чрезвычайно динамичная когнитивная карта, которую постоянно приходилось обновлять, внося в нее информацию о своих контактах и о том, что они сообщали об окружающем мире. Археологические данные свидетельствуют о том, что у неандертальцев тоже начали формироваться подобные навыки, возможно, как реакция на дополнительный стресс, вызванный конкуренцией с людьми, но подозреваю, было уже слишком поздно»[6]. Чтобы понять, какой была жизнь людей в ту эпоху, антропологи изучили те немногие современные группы людей, которые, подобно нашим предкам, ведут жизнь охотников и собирателей; это племена аче в Восточном Парагвае и кунг в пустыне Калахари на юге Африки. На территориях, где они могли беспрепятственно перемещаться, не сталкиваясь с современным миром, их образ жизни почти не изменился за последние несколько десятков тысяч лет. В обычный день в джунглях аче могли по семь, а то и по восемь часов охотиться на броненосцев или оленей, собирать фрукты и мед, переносить стоянку, прокладывать новые тропы или посещать стоянки соседей. Люди из племени кунг тоже почти все время находятся в движении – ищут воду, собирают ягоды и клубни, преследуют антилоп в «охоте на измор» или выслеживают раненых животных, что может занимать несколько дней и требовать особых навыков. И кунг, и аче ничего не стоит пройти десятки километров, чтобы поделиться историями и новостями с другой группой. Но и они не могут сравниться с людьми из народности хиви в Венесуэле, которые способны за сутки преодолеть почти сто километров до соседней деревни, а через пару часов пуститься в обратный путь[7]. Чтобы выжить при таком кочевом образе жизни в эпоху палеолита, вы должны были знать, где находитесь и куда направляетесь. Вы должны были уметь на протяжении нескольких дней передвигаться по местности, которую никогда не видели, в прерии, в лесу или в горах, находить пищу, охотиться или сидеть у костра с дальними соседями. И в любой точке пути вы должны были знать, как вернуться домой, потому что иначе вас ждала гибель. Полезными были и другие навыки пространственного восприятия: мысленная карта, например, помогала запомнить, где искать еду и лечебные растения, а также где находятся важные ориентиры – медвежьи берлоги, реки, пещеры… Заблудиться означало катастрофу. В те времена природа Европы была гораздо более экзотической, чем сегодня: в подлеске прятались пещерные львы, бурые медведи, леопарды, пятнистые гиены и саблезубые тигры, а людей было мало, и никто не мог подсказать вам дорогу[8]. Наши предки почти наверняка обладали этими навыками: без них невозможно было ни выживать, ни преодолевать такие большие расстояния... «Думаю, в доисторические времена люди были искусными навигаторами, – говорит Берк. – И очень мобильными». Скорее всего, для ориентирования на местности они использовали все доступные средства. Декоративные бусы, найденные во многих поселениях каменного века в Африке и на Ближнем Востоке, можно счесть приспособлениями для подсчета расстояния – как своего рода четки рейнджера, при помощи которых современные альпинисты и военные считают шаги[9]. Некоторые охотники и собиратели, готовясь к дальним путешествиям, делали серию зарубок на палочках – подобие абстрактной карты, помогавшее им запоминать важные природные ориентиры и особенности местности. Полковник армии США Ричард Додж, который в XIX веке подробно записывал традиции американских индейцев, вспоминал историю об отряде налетчиков-команчей: чтобы украсть лошадей, юноши и мальчишки прошли 640 километров от Техаса до Мексики, где раньше никто из них не был, «руководствуясь только информацией, которую они запомнили с помощью этих палочек»[10]. Если вы не хотите заблудиться, мысленные образы могут помочь не хуже технологий – и похоже, первые люди умели такие образы создавать. В XX веке Гарольд Гатти, авиатор и искусный штурман, знакомый с методами навигации разных культур, отметил, что все примитивные племена, которые он изучал, использовали один и тот же подход к исследованию незнакомых мест. Они шли в путь, как Тесей к Минотавру, представляя, что связаны нитью с исходной точкой. Вот как об этом рассказывал Гатти один из австралийских аборигенов: Сначала я ухожу недалеко; пройду немного и возвращаюсь, потом иду в другую сторону – и опять возвращаюсь, потом опять иду туда, куда еще не ходил. Постепенно я узнаю, что где находится, и тогда я могу уходить далеко и не потеряться[11]. Да, с такой системой трудно заблудиться. В 1960 году мои бабушка и дедушка купили овечью ферму в Грампианских горах на южной границе Шотландского высокогорья, в такой дикой и первозданной местности, какую редко встретишь на Британских островах. На север, на восток и на запад тянулись заболоченные луга, их сменяли бескрайние пустоши вереска, а в вышине хмуро темнели обветренные вершины гор, где зимой жизнь почти замирала – разве что проскачет горный заяц да пролетит за этим зайцем охотник-орел. В пасмурный день у вас могло создаться впечатление, что вы первый человек, нога которого ступила в эти горы, хотя люди жили и возделывали землю в этой части Грампиан на протяжении уже нескольких тысяч лет. И они оставили свой след, причем не столько в ландшафте, сколько на карте. Почти все топографические ориентиры вокруг нашей фермы имели свои имена – и вершина высокой горы, и невзрачный холмик. Это были гэльские названия, слова на языке, которым почти не пользовались последние два столетия. Некоторые из них сохранили и следы языка пиктов, исчезнувшего народа, жившего на востоке и севере Шотландии с конца железного века[12] до X столетия (хотя они никоим образом не были первыми обитателями этих мест). Эти названия в высшей степени наглядны и уместны: в краях, где легко заблудиться, этот навигационный словарь и был создан для того, чтобы не сбиться с пути. Например, если вы направитесь на северо-запад от фермы, которая по-гэльски называется Invergeldie, что означает «слияние ярких и сверкающих рек», и пойдете по старой тропе для скота, которая поднимается к пустоши, то доберетесь до Creag nan Eun, «птичьей скалы», где и сегодня предпочитают гнездиться сарычи, вороны и дербники. Пройдя еще полтора километра, вы окажетесь в тени Meall Dubh Mor, «большого черного холма», а затем пересечете Allt Ruadh, «красный ручей» (название отражает цвет скал за водопадом). Прямо перед вами будет Tom a’Chomhstri, или «холм битвы» (здесь может оказаться полезным современный культурный контекст), а если вы заберетесь еще выше, то окажетесь на Meall nan Oighreag, «холме морошки» (она до сих пор там растет). Наконец тропа пересечет верхушку крутого откоса – и перед вами восстанет Tom a’Mhoraire, «холм господина», который действительно господствует над долиной с белой травой (Fin Glen), спускающейся к озеру Лох-Тей на северо-западе. Историки убеждены, что топографические названия – топонимы, как они выражаются, – служили для первых поселенцев географической системой отсчета, предшественниками широты и долготы. Описательный характер названий помогает формировать зрительные образы – вы узнаете «травянистый выступ на холме» (Funtulich на гэльском), когда увидите его. Последовательность топографических названий определяла ряд направлений: с их помощью вы могли совершить свое путешествие. Люди стали давать названия местам еще в древности. Многие топонимы современной Великобритании появились в V веке[13]. Есть мнение, что названия некоторых рек на юге Месопотамии в современном Ираке старше шумерской письменности, изобретенной приблизительно в 3100 году до н. э.[14]. Вполне вероятно, что люди описывали элементы ландшафта с того самого времени, как появилась речь. Более того, как мы увидим в последующих главах, многие ученые убеждены, что членораздельная речь могла появиться именно по этой причине: чтобы позволить людям делиться информацией об окружающем мире – например о том, где находятся источники пищи и пути к ним. Это интересная идея – первыми произнесенными словами могли быть направления или грубое описание удаленной равнины. Роберт Макфарлейн в своей книге «Ориентиры» (Landmarks), путеводителе по «языку мест», рассказывает о работе лингвиста Ричарда Кокса, который в 1990-х годах приехал в Карлоуэй, небольшой район с маленькими фермами и редкими поселками на западном побережье острова Льюис на Внешних Гебридах, чтобы записать гэльские топонимы. На территории площадью 15 000 гектаров он собрал более трех тысяч названий. Многие из них в высшей степени конкретны; например, Макфарлейн отмечает, что собрание Кокса включает более двадцати разных терминов для возвышенностей и обрывов в зависимости от особенностей вершины и склона.

Пока нет комментариев

Как мозг выявляет привлекательных людей
Отрывок из книги нейробиолога Дэвида Иглмена «Инкогнито. Тайная жизнь мозга» - о происходящих в нашей голове процессах, которые мы до сих пор не в силах объяснить до конца.


Дэвид Иглмен (род. 25 апреля 1971 г.) - американский neuroscientist, популяризатор науки. Преподает нейробиологию в Стэнфордском университете и является генеральным директором и соучредителем Neosensory - компании, которая запустила новое поколение слуховых аппаратов.


Почему людей влечёт к молодым партнёрам, а не к пожилым? Действительно ли лучше быть блондинкой? Почему человек, которого мы видели мельком, выглядит более привлекательным, чем тот, кого хорошо разглядели? Думаю, сейчас вас не удивит, если я скажу, что наше чувство красоты глубоко (и без доступа) впечатано в мозг — и всё это для того, чтобы достичь чего-то полезного с биологической точки зрения.


Давайте вернёмся к размышлениям о самом красивом человеке, которого вы знаете. Хорошо сложен, всем нравится, притягивает взгляды. Наш мозг заточен на то, чтобы обращать внимание на тех, кто так выглядит. Благодаря мелким деталям во внешности такому человеку достаются повышенная популярность и более успешная карьера.


И опять вы не удивитесь, если я скажу, что мы считаем привлекательным не что-то неосязаемое и воспетое поэтами. Нет, чувство прекрасного рождается из определённых сигналов, которые подходят к специальному нейронному программному обеспечению, словно ключ к замку.


То, что люди выбирают в качестве параметров красоты, — это в основном признаки способности к продолжению рода, проявляющиеся вследствие гормональных изменений.


До пубертатного периода у мальчиков и девочек сходные лица и формы тел. У девочек, достигших полового созревания, увеличивается выработка эстрогена, вследствие чего губы становятся более пухлыми, а фигура обретает округлые формы; у мальчиков возрастает выработка тестостерона, и как результат подбородок сильнее выступает вперёд, увеличивается нос, челюсть становится более массивной, а плечи — широкими.


Пухлые губы, полные ягодицы и узкая талия у женщины передают недвусмысленное послание: я полна эстрогена и способна к деторождению. У мужчин это же делают массивная челюсть, щетина и широкая грудная клетка. Именно так мы запрограммированы искать красоту. Форма отражает функцию.


Наши программы настолько укоренились, что слабо различаются от человека к человеку. Исследователи выделяют
очень узкий диапазон женских пропорций, которые мужчины считают наиболее притягательными: оптимальное соотношение объёма талии и бёдер обычно находится между 0,67 и 0,822. Мужчины считают женщин с такими параметрами не только более привлекательными, но и предполагают что они более здоровые, весёлые и умные.
www.sciencedirect.com/science/ar...


Чем старше становится женщина, тем сильнее её формы отклоняются от этих пропорций. Талия расползается, губы становятся тоньше, грудь обвисает и так далее — всё это передаёт сигнал, что женщина уже прошла пик фертильности. Даже подростка без биологического образования женщина в возрасте привлекает меньше, чем молодая девушка. У его нейронных цепей есть чёткая миссия (воспроизводство); его сознание получает только необходимый заголовок («Она привлекательная, гонись за ней!») и ничего больше.


Скрытые нейронные программы выявляют больше, чем способность к деторождению. Не все фертильные женщины одинаково здоровы, и поэтому не все выглядят одинаково привлекательными. Физиолог Вилейанур Рамачандран предполагает, что шуточка про мужчин, предпочитающих блондинок, может содержать зерно истины: белолицые женщины более явно демонстрируют признаки заболеваний, в то время как тёмный цвет лица способен замаскировать проблемы. Больше информации о здоровье — лучший выбор, отсюда и имеют место такие предпочтения.


На мужчин визуальные стимулы действуют сильнее, чем на женщин. Тем не менее женщины подчиняются тем же внутренним силам: их влекут притягательные черты, которые характеризуют зрелую мужественность.


Интересно, что женские предпочтения могут меняться в течение месяца: во время овуляции они предпочитают маскулинных мужчин, а в остальное время — представителей сильного пола с более мягкими чертами внешности, что, вероятно, сигнализирует о более социальном и заботливом поведении.
www.bashour.com/faces/docu...


Программы соблазнения в основном управляются аппаратом осознанности, но итог очевиден любому. Именно поэтому люди раскошеливаются на подтяжку лица, улучшение формы живота, импланты, липосакцию и ботокс. Они стремятся удержать в своих руках ключи к программам, заложенным в мозге других людей.


Неудивительно, что у нас практически нет прямого доступа к механике наших влечений. Визуальная информация подключается к древним нейронным модулям, которые и управляют нашим поведением. Вспомните эксперимент из главы 1, когда мужчины ранжировали женские лица по красоте: они считали более привлекательными женщин с расширенными зрачками, поскольку те сигнализируют о сексуальном интересе. Ни один из этих мужчин не имел сознательного доступа к своему процессу принятия решения.


В одном из исследований в моей лаборатории испытуемым на мгновение показывали снимки мужчин и женщин, после чего те оценивали их привлекательность.
www.researchgate.net/publicatio...
На втором этапе участников просили оценить те же фотографии, но на этот раз они могли их хорошенько разглядеть. Каков результат? Люди, увиденные вскользь, красивее.


Иными словами, если вы заметите кого-то мельком, сворачивая за угол или проезжая мимо, ваша перцептивная система скажет, что эти люди красивее, чем если бы вы оценивали их в спокойной обстановке.


Для мужчин этот эффект более выражен, чем для женщин, вероятно, потому, что мужчины более «визуальны» в оценке привлекательности. «Эффект мимолётности» соответствует повседневному опыту, когда мужчина бросает беглый взгляд на женщину и считает, что только что увидел редкую красотку, а как присмотрится, то обнаруживает свою ошибку. Этот эффект ясен — в отличие от его причин. Почему же зрительная система, получив кратковременную информацию, всегда ошибается в одну сторону — считает, что женщина красивее? Почему бы ей при отсутствии чётких данных не полагать, что женщина должна быть средней или даже ниже среднего?


Ответ связан с требованиями воспроизводства. Если вы решите, что мелькнувшая непривлекательная персона красива, для исправления ошибки требуется всего лишь второй взгляд — невелики затраты. С другой стороны, если вы ошибётесь и сочтёте привлекательного партнёра непривлекательным, вы можете сказать «Сайонара!» (яп. «до свидания») потенциально удачному генетическому будущему. Поэтому перцептивной системе приходится глотать сказочку, что мельком увиденный человек привлекателен. Как и с другими примерами, всё, что известно сознательному мозгу, — вы ехали в трафике по другой полосе и только что миновали невероятную красотку; у вас нет доступа ни к нейронной машинерии мозга, ни к эволюционному давлению, которое сформировало такое представление.
pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/15847625/


Привлекательность не фиксированное понятие, оно корректируется в соответствии с требованиями ситуации.


Так, почти все самки млекопитающих посылают чёткие сигналы, когда готовы к спариванию. Зад самок бабуинов становится ярко-розовым — безошибочное и неодолимое приглашение для самца-бабуина. С другой стороны, человеческие самки не передают никаких специальных сигналов, чтобы объявить о своей фертильности.


Или всё же это не так? Оказывается, женщина считается наиболее красивой как раз
royalsocietypublishing.org/doi/abs/10...
на пике фертильности — примерно за 10 дней до начала менструального цикла. Это верно для мнений как мужчин, так и женщин. Внешний вид женщины передаёт сообщение об уровне её фертильности. Такие сигналы слабее, чем зад бабуина, но их задача — всего лишь стимулировать специальный бессознательный аппарат у мужчин, находящихся в помещении. Если они достигли нужных цепей, миссия выполнена. Сигналы доходят и до цепей других женщин — возможно, потому, что так они могут оценивать соперниц в борьбе за мужчин.


Пока неясно, каковы эти сигналы: это могут быть, например, качества кожи (например, во время овуляции тон становится светлее). Но какими бы они ни были, наш мозг сконструирован, чтобы улавливать их — даже без участия сознательного разума. Разум лишь ощущает мощный и необъяснимый порыв желания.


Важно прояснить, что красота девушки (или мужчины) предопределена нейронной структурой того, кто оценивает.


У нас нет осознанного доступа к этим программам, и мы можем вытащить их только после тщательных исследований.


Обратите внимание, что мозг довольно хорошо обнаруживает сигналы. Вернитесь к образу самого красивого человека, которого вы знаете, и представьте, что вы измеряете расстояние между его или её глазами, а также длину носа, толщину губ, форму подбородка и так далее. Если бы вы сравнили эти измерения с данными другого, не настолько привлекательного человека, то обнаружили бы, что различия ничтожно малы. Для космического пришельца или немецкой овчарки эти два человека были бы неразличимыми, равно как и вам трудно различить привлекательного и непривлекательного инопланетянина или привлекательную и непривлекательную немецкую овчарку. Однако мелкие различия внутри вашего вида оказывают огромное влияние на ваш мозг.
Наша способность проводить тонкие различия поразительно отточена; наш мозг сконструирован, чтобы справляться с чёткими задачами выбора и покорения партнёра. Всё это происходит ниже уровня осознанности: мы просто наслаждаемся бурлением восхитительных переживаний

Пока нет комментариев

"Сегодня было бы преждевременно сказать, что ученые собрались вместе и заявили: у всех животных есть сознание. Что моль, которую вы раздавили в своем шкафу, испытывала от этого такие же страдания, как если бы на вас упал рояль... Одни ученые говорят, что у рыб есть чувство боли и нельзя разрезать на части живого тунца, а другие...".


Академик РАН, нейробиолог Константин Анохин - о сознании и боли у животных.


- Исследование сознания животных может оказаться ключевым моментом для фундаментального понимания сознания вообще. И тогда эта тема становится уже не локальной – что с внутренним миром у наших кошек и собак или испытывают ли боль раки, когда их бросают в кипящую воду, - а что такое сознание в целом, в том числе, и у нас, людей. Существует ли что-то общее и особое, что пронизывает весь наш животный мир, и до чего мы еще не добрались? И может ли новый расширенный взгляд на мир животных подсказать и помочь понять наше собственное сознание? Это первая крупная цель...


Если животные обладают сознанием и страдают, это требует изменений в политике отношения к ним. Может быть, это будут изменения, подобные тем, которые произошли в истории человечества с пониманием того, что рабы или крепостные крестьяне – это те же люди, что женщины имеют такие же права, как и мужчины. Если мы поймем, что животные обладают такими же чувствами, как и мы, изменится наша этика взаимодействия с ними.


- Сегодня можно уже однозначно утверждать, что животные обладают сознанием?
- Сегодня было бы преждевременно сказать, что ученые собрались вместе и заявили: у всех животных есть сознание. Что моль, которую вы раздавили в своем шкафу, испытывала от этого такие же страдания, как если бы на вас упал рояль. Ученые пока этого не знают. Ученые спорят, как мы видели это на конференции.


Существуют очень большие разногласия даже по такому, казалось бы, простому аспекту субъективных чувств и переживаний как боль. Одни ученые говорят, что у рыб есть чувство боли и нельзя разрезать на части живого тунца, а другие пишут статьи, обосновывающие, "почему рыбы не испытывают боль". Такая ситуация как раз и делает необходимым изучение и обсуждение этих вопросов...


- Как Вы лично считаете: у каких животных есть сознание или хотя бы признаки сознания, субъективных ощущений, эмоций, а у каких нет?
- У меня есть теория – гиперсетевая теория мозга – которая предсказывает, когда сознание появляется у живого существа. Теория говорит, что сознанием могут обладать те виды животных, у которых есть три необходимых составляющих.
Первое – это нервная система, причем достаточно глубокая. Глубокая - это значит, что в ней, как в искусственной нейронной сети, есть глубокие слои нейронов, на которых сходятся и объединяются очень разнообразные сигналы из внешней среды, от органов чувств. Благодаря этому, нейроны этих глубоких слоев способны через многие этапы предварительной обработки получать весьма интегрированную информацию, которую можно оценивать в терминах весьма абстрактных категорий - чувств, объектов, мест, событий – осуществлять очень тонкие различения.
Второй критерий – это наличие у организма функциональных систем, обладающих способностью порождать новое поведение. Когда такой организм сталкивается с какой-то проблемой, он начинает искать ее решение, перебирая разные варианты. В этом смысле муха, которая бьется в стекло десятый и сотый раз, не предпринимает никаких попыток его облететь – может быть, не имеет больших шансов на развитие сознания.


- Почему?
– Потому что только у организма, у которого растет дерево функциональных систем, отдающих новые и новые ветви, на их пересечениях в глубоких слоях нервной сети начнут формироваться нейроны индивидуального опыта, которые делают нас существами с уникальным внутренним миром.


- А какое третье условие появления сознания?
- Третье – клетки в такой сети должны иметь механизмы долговременной памяти. Это позволит им накапливать новый опыт так же, как генетическая память накапливала результаты мутаций и отбора в эволюции. Каждый следующий шаг на этом пути, который делает ребенок, или вороненок, или маленький осьминог, прибавляющийся к миллиону таких шагов до него и после него, создает индивида с уникальными субъективными ощущениями, опытом и его переживаниями.


- Так кто из животных подходит под эти критерии сегодня?
- Если смотреть на это таким образом, то в кандидаты на обладание сознанием, безусловно, попадают млекопитающие. Возможно – все позвоночные, потому что у них уже развита достаточно сложная центральная нервная система. В первую очередь к ним относятся птицы, но, может быть, и земноводные, и рептилии, и рыбы. Кроме того, видимо, некоторые из моллюсков и членистоногих. Из моллюсков, судя по всему, это осьминоги и каракатицы. Из членистоногих, например, крабы.
Это не означает, что у других животных нет сознания, но в отношении названных мы имеем больше всего аргументов "за".


- Растения точно не подходят? А ведь на конференции испанский профессор Пако Кальво говорил о "растении разумном"…
- По теоретическим предпосылкам, о которых я говорил, растения – нет. У них нет необходимого субстрата для того, чтобы накапливать субъективный опыт.


- Какие существуют на сегодня научные доказательства сознания или его зачатков у животных?
- Они лежат в двух областях. Первая – это поведенческие способности. Многие животные способны вести себя похожим на нас образом в ситуациях, которые от людей требуют участия сознания. При этом некоторые исследователи говорят, что внешнее поведение не может служить критерием наличия сознания, потому что зомби или робот тоже будет себя так вести. Но если мы решим, что поведение может служить таким критерием, то значит, по принципу бритвы Оккама (не плодить лишних сущностей), следует принять, что эти животные обладают сознанием.


Подход одного из участников конференции американского профессора Майкла Тая был основан именно на этом. Если утка выглядит, как утка, крякает, как утка, и ведет себя, как утка, - то, скорее всего, она утка. Если животное, обладающее нервной системой, показывает все признаки боли, - то, скорее всего, оно испытывает такие же ощущения, как мы. Хотя, есть ученые, которые категорически не принимают этого подхода.


Существует и второй подход, который был развит в школе теории функциональных систем Вячеславом Борисовичем Швырковым (1939-1994, выдающийся российский нейрофизиолог и психолог, создатель научной школы "системной психофизиологии"). Он предполагает, что мы можем исследовать субъективные ощущения объективно.

Пока нет комментариев

Как меняется личность с годами. Отрывок из книги нейробиолога Дэниела Левитина "Счастливое старение".


Возрастные изменения личности
При естественном старении определенные изменения личности происходят сами по себе. В ходе метаанализа отчетов о результатах 92 исследований, охвативших период жизни с 10 лет до 101 года, было установлено, что 75% изученных черт личности существенно меняются после 40 и 60 лет. (Эта закономерность касается не всех. Одни люди вообще не меняются, другие же меняются так, что это противоречит статистическим тенденциям).


Некоторые изменения обусловлены заболеваниями и травмами, такими как болезнь Альцгеймера, болезнь Пика, инсульт или сотрясение мозга в результате падения.


Какие существуют тенденции? Как правило, по сравнению с молодыми пожилые люди хорошо контролируют порывы, у них лучше самоконтроль и самодисциплина, и они в большей степени склонны придерживаться правил, а эти черты связаны с фактором III (добросовестность/сознательность).


После 20 лет самоконтроль неуклонно улучшается с каждым десятилетием. Отчасти это обусловлено развитием префронтальной коры, которое продолжается на протяжении первых 20 лет жизни, но мы наблюдаем и другие возрастные диспозиционные изменения в плане контроля импульсивности, причину которых пока еще не выяснили.


Гибкость же, или способность легко адаптироваться к изменению планов или внешних условий, после 20 лет неуклонно снижается каждое десятилетие.


Как правило, с возрастом мужчины демонстрируют более высокую эмоциональную чувствительность, а женщины — снижение эмоциональной уязвимости. Как и следовало ожидать (возможно, вы испытали это на собственном опыте), примерно в подростковом возрасте открытость опыту становится более выраженной, но постепенно снижается.


Кроме того, люди старшего поколения больше заботятся о том, чтобы производить хорошее впечатление, а также поддерживать отношения и ладить с людьми, поэтому их оценка доброжелательности существенно выше.


Они демонстрируют также повышенную эмоциональную устойчивость и спокойствие.


Безусловно, найдутся и исключения, но здесь речь идет о средних показателях. Одна из моих любимых иллюстраций из области социальной нейронауки, связанная с исследованием, охватившим почти миллион человек из 62 стран, показывает неизменное снижение эмоциональной устойчивости, доброжелательности и добросовестности с течением времени в период раннего взрослого возраста.


Ниже представлен график таких изменений в одной стране, Канаде:
график - vk.cc/ctv4gl


Как видите, уровень добросовестности, открытости опыту и экстраверсии снизился в преклонном возрасте, тогда как уровень доброжелательности и эмоциональной устойчивости существенно повысился.


Результаты исследования также указывают на то, что добросовестность (сознательность), развивающаяся в начале жизни, после достижения человеком 50 лет может понемногу ослабевать. По всей вероятности, с возрастом люди становятся более удовлетворенными собой — этот аспект эмоциональной устойчивости получил название «эффект сладкой жизни».


Пожилые люди в большей степени довольствуются тем, что имеют, они сдержанны и уравновешенны, а также меньше стремятся к продуктивности.


Перепады настроения, тревожность, поведенческие проблемы — все это проходит после 60 лет. По достижении этого возраста редко возникают проблемы такого рода.


Пожилые люди менее склонны к риску и поиску острых ощущений, в большей степени готовы нести ответственность и меньше открыты новому опыту. Согласно пятифакторной модели, люди преклонного возраста демонстрируют спад по таким показателям, как экстраверсия и открытость опыту, и повышение по таким, как эмоциональная устойчивость и доброжелательность.


В основе некоторых возрастных изменений лежат микрокультура и возможности — социальные роли, которым мы и наши друзья уделяем особое внимание на ранних этапах жизни. В позднем подростковом и раннем взрослом возрасте люди становятся более независимыми и начинают вкладывать силы в образование и карьеру. Успех в этих сферах жизни в значительной мере зависит от таких качеств, как надежность, основательность и компетентность. До наступления этого периода нет особой необходимости в добросовестном поведении, поскольку человека ведут по жизни родители и социальные институты.


После выхода на пенсию некоторые люди становятся менее добросовестными и сознательными не по причине происходящих в мозге изменений, а из-за меньшей необходимости в трудолюбии и целеустремленности — как будто пришло время немного ослабить хватку и наслаждаться «сладкой жизнью». Во многих случаях смена социальных ролей происходит на склоне лет, когда у нас появляются внуки, мы прекращаем работать полный день или находим новое хобби.


Проблемы со здоровьем ставят нас перед суровым выбором и дают возможность сформировать свою личность: кто я — тот, кто опускает руки и сдается, или тот, кто удваивает усилия, проявляет стойкость и оптимизм, пытаясь наилучшим образом потратить оставшееся время?


Оптимизм увеличивает продолжительность жизни, но чрезмерный оптимизм чреват плохими последствиями для здоровья. Проявляя беспечность, вы можете не проверить, не грозит ли онкологией темное пятно на лбу; проигнорировать, что набираете примерно по 5 килограммов каждые 10 лет с тех пор, как вам исполнилось сорок, полагая, что все как-нибудь наладится. Оптимизм важен для выздоровления, восстановления тканей и многого другого, но его необходимо уравновешивать реализмом и сознательностью.


Во многих случаях изменение личности происходит под влиянием болезней. Когда Сара Хэмпсон проводила исследования с участием людей, страдающих диабетом второго типа, многие из них утверждали, что после появления заболевания начали больше заботиться о себе. Таким образом, стремление к здоровому образу жизни приводит к повышению самоконтроля, последовательности и добросовестности.

Пока нет комментариев