Сегодня
«Сцена в аэропорту: зал ожидания, задержка рейса, и какая-то трехлетняя кроха, соскучившись, начинает танцевать, раздувая оборки голубой юбочки. Я говорю своему спутнику: «Смотри, такая маленькая, а уже танцует!» Спутник отвечает мне: «Не уже, а — еще».
Всю глубину его правоты я поняла позже, пытаясь научить русских женщин испанским танцам. Сначала мне, испанской цыганке, казалось естественным, чтобы взрослый танцевал лучше ребенка. В Испании многие конкурсы фламенко выигрывают старухи. Они танцуют с чувством судьбы, с привкусом крови во рту, у них в каждом жесте столько пережитого, что выходящая следом молодая танцовщица кажется спортсменкой.
Беда в том, что в России можно довольно точно вычислить, в какой момент прекращается пластическое развитие женщины — примерно в старших классах, с последней дискотекой. А ведь в интеллектуальном развитии вы не останавливались. Заметьте, я говорю не о мышцах, а о языке тела — осанке, походке, жестах. Один мой друг заметил, что люди меняют свою позу под чужим взглядом. Они не уверены в своем теле — в своей невербальности, что ли, — больше, чем в своей речи. Между тем человек очень телесен. Нам невдомек даже, насколько важно первое впечатление, манера двигаться.
Уверенных в себе женщин очень мало. Не мало, а очень мало. Я имею в виду спокойную уверенность, без всякого восклицательного знака, с точкой в конце.
Свободы жеста у женщины нет потому, что нет доверия к окружающим. Чаще всего мы в глубине души боимся, что не понравимся «как есть» и пытаемся себя улучшить. Доверия к окружающим мало потому, что нет доверия к самой себе: к своей походке, фигуре, движениям. Нулевая точка отсчета — когда вы довольны своей фактурой (рост, вес, возраст, пол, форма носа, груди, коленей и прочее). Точка ниже нуля — это недовольство и ложная надежда эту фактуру изменить.
Почему ложная? — да потому что если вы, будучи недовольной полной блондинкой маленького роста, проснетесь поутру в теле высокой худощавой брюнетки, вы будете недовольны и этим. Биохимическая природа дана вам не случайно: ваша психика, жестикуляция, темперамент соответствуют вашему облику. Вы так задуманы Творцом.
Ваши телесные недостатки видны окружающим тогда, когда они видны вам самим. Иными словами, если вы их считаете таковыми. Предлагаю изменить точку зрения. Это не недостатки, а особенности.
Смелость быть самой собой — проблема очень современная. Мы отказываемся от индивидуальности только потому, что не выделяться — проще. Но если вы не самореализуетесь, не дойдете до края отпущенных вам возможностей, то ваши дети начнут восхождение с той же унылой низовой точки, а преданная родителями вершина будет их подавлять.
—
Унифицируя себя, мы служим дьяволу: иметь дело с одинаковыми кирпичиками всегда легче. Где же она, божественная мозаика наших индивидуальностей?
Некрасивость — это невыявленность себя. Отважьтесь на верность самой себе не только на словах, но и на теле. Знайте, у вас есть все то же самое, что и у самой грациозной испанской танцовщицы».
Я НАЕЛАСЬ ТОКСИЧНОСТИ СТОЛОВЫМИ ЛОЖКАМИ
О том, что я толстая и неухоженная, я помнила лет с двенадцати. «Такая красивая девка и так о себе не заботится!» — возмущалась мама. С каждым годом родителям становилось все тяжелее: сначала я стала носить очки, а потом, о ужас, подстриглась. «Ты знаешь, папа гуглил, как называется болезнь, когда человек себя сознательно уродует, — доверительно сообщила мама мне и моему новому каре. — Не нашел».
Болезнь называется селфхарм. Но это не единственное страшное слово, которое я почему-то знаю. Лучше бы в моем лексиконе поселились названия экзотических растений или термины из литературоведения. Но, увы, порой не ты выбираешь дискурс, а дискурс выбирает тебя.
Со мной всегда было что-то не так. Кто натер ногу во время семейного путешествия в Египет и теперь ноет, что ему жарко и больно? Здравствуйте, это я. Кто из двадцати восьмиклассников потерял шапку в автобусе? Это тоже я. Кто упал в обморок перед ЕГЭ? И это я. Кто совершает какие-то непоправимые ошибки каждый день и срочно нуждается в воспитательном окрике? Удивительно: снова я.
Если бы меня попросили составить список житейских мудростей, которые я почерпнула от старших, я бы написала следующее кривым (тоже повод для негодования) почерком:
1. Четверки получают только дебилы и моральные уроды.
2. Плачут только дебилы и моральные уроды.
3. Любое нейтральное или негативное выражение лица расценивается как неблагодарность, присущая только дебилам и моральным уродам.
4. Сначала добейся, получи Нобелевскую премию, купи родителям домик у моря, а потом уже выражай свое мнение. Впустую ноют только дебилы и моральные уроды.
И так далее до бесконечности. Дебил-дебил, я Моральный урод. Прием-прием. Пшшшшш. Как слышно?
Ощущение своей ненормальности, как это обычно и происходит, преследовало меня с подросткового возраста. Классические формулировки в духе «все дети как дети, а ты» и «не ребенок, а наказание» варьировались оригинальным: «Ты прочувствовала свою вину?». Это был восхитительный ритуал: у меня отнимали телефон или компьютер, если я плохо улыбнулась при встрече или совершила иное подобное преступление, и получить вещь обратно можно было только после публичного покаяния. Я выходила в центр спальни и произносила торжественную речь примерно такого содержания: «Дорогие мама и папа! Простите меня! Я неблагодарная свинья!». А если в моем голосе было мало правдоподобия, меня выставляли за дверь подумать еще. Покаянная практика сопровождалась вопросом: «Ну что, дурь прошла?». Спустя десять или сколько там лет могу откровенно признать, что нет, не прошла. Моя дурь навеки со мной. И я люблю ее нежно и трепетно.
Из меня воспитывали сверхчеловека: чтение с двух лет, с трех — английский, в шесть — в школу, а олимпиад — по восемь в год стабильно. Класса до девятого проблем со мной не было: ну, порыдаю где-то в углу, потом попрошу прощения, и все снова пойдет как надо: с поездками за границу, электрогитарой на день рождения и семейными застольями, на которых я демонстрировалась как чистейшей прелести чистейший образец — длинноволосое чудо природы, снова победившее всех на областном конкурсе чего-то там. Вопросом, как у меня дела, никто особенно не задавался, — какие могут быть дела у единственного чадушка, сверкающего свежим айфоном? Семейство дегустировало салаты, добродушно усмехаясь на мое желание поскорее вылезти из-за стола и усесться в другой комнате с наушниками. «Ничего, вырастет — поймет», — снисходительно неслось вслед.
Но в семнадцать годиков прорвало. Главная отличница гимназии отрезала белокурую гриву маникюрными ножницами и начала падать в обмороки. Падала со вкусом и везде: в метро, в школе и на улице. Падала дома, в маршрутке и в парке. Разумеется, общественность подобные перформансы не оценила: родители сказали, что дочь-псих им не очень нужна, а в школе отреагировали скомканно и маловыразительно. Получать пятерки я не перестала, а вот посещаемость начала клониться к нулю. Связываться с пьяными компаниями и всячески дебоширить было ниже моего победительского достоинства, и я занялась самым серьезным на тот момент делом: с головой ушла в философию, променяв физкультуру и общество на различие эйкона и эйдолона. Моими друзьями стали ученые: у одного из них я прочитала, что мир держится на волоске, и мы только чудом не погибаем. «Значит, то, как я живу — абсолютно нормально, — подумала я. — Ну и ладно — обнимем же бездну». Я стала спасаться литературой, сложной терминологией и смехом над самой собой. Как оказалось позднее, научиться не спасаться, а быть открытой и честной — еще более дерзкий вызов.
Вы спросите, где в этой истории были взрослые. Почему никто не спросил меня, где я бываю вместо уроков истории, почему никто не заметил, что я хожу трясущаяся и заплаканная. Не знаю. О чувствах говорить я не умела: умела писать сочинения в формате ЕГЭ, умела редактировать тексты, умела отличать трансцендентальное от трансцендентного, а «мне больно» от «мне грустно» — не очень. Знала, какой должна быть: веселой, активной, умной, красивой, интересной и сексуальной. Последнее особенно вызывало содрогания у какой-то еще сопротивляющейся части меня, краем мозга осознающей, что мамино желание нарядить пятнадцатилетнюю дочь во что-то обтягивающее довольно странно. Я огрызалась и куталась в пальто, которое мама называла бабкиным балахоном. Кроме сверхчеловека я должна была стать сверхженой: мудрой, расчетливой и соблазнительной одновременно. Меня учили, как нужно заигрывать и как нельзя вести себя в мужском обществе: не показывай ему, что ты умнее, но будь интересным собеседником. Улыбайся. Не делай кислую мину. Нам нужен кто-то особенный. Желательно миллионер.
Разумеется, первые мои отношения были с тощим очкастым мальчиком, с которым мы наперебой мечтали о коте и сыне по имени Евгений. Почему Евгений — не помню. Помню, что денег у него было ровно мне на шаверму. Мы лопали ее вдвоем на скамейке, а быть соблазнительной как-то не получалось.
Потом я уехала учиться, и началось самое интересное. Мне открылся мир людей, которые почему-то не стремились быть самыми лучшими: они просто ходили по всяким делам, готовили ужины и писали научные работы. Однажды я уронила в гостях вилку, и мне за это ничего не было. Список странных происшествий пополнялся день ото дня: то мне говорили, что у меня красивое платье (хотя мама считала, что оно тоже «как у бабки»), то спрашивали, какой у меня любимый сорт чая (обычно я пила тот, который покупали родители), а однажды сказали, что я какая-то слишком нервная, не случилось ли чего-нибудь. «В смысле? — удивилась я. — Все нормально со мной. Ты чего!».
Я не буду писать о дне, когда я впервые рассказала кому-то о своем детстве. Просто с той поры до меня дошло, что происходившее семнадцать лет трудно назвать нормальными родительско-детскими отношениями. Я до сих пор постоянно жду, что меня кто-то грубо поправит, перебьет и «поставит на место»: не зазнавайся, мол. Мне очень сложно говорить «я люблю тебя» без содрогания. Когда я рассказывала терапевтам подробности, они спрашивали, можно ли меня обнять. Я что-то бурчала сквозь зубы и пыталась не замечать своего распухшего от слез носа.
Я узнала, что такое эмоциональное насилие, панические атаки, нарциссическая травма и синдром дереализации-деперсонализации. А также невротическое «надо», отсутствие базового доверия к миру и низкий эмоциональный интеллект. Узнавать об этом было сложно, больно и достаточно дорого: отдавать по тысяче-две за сеанс в моем студенческом положении как-то не очень.
Разумеется, дома на мои психотерапевтические прозрения отреагировали бурным негодованием: такого количества именований моральным уродом и неблагодарной я не слышала с девятого класса, когда получила 41 балл по русскому языку вместо максимальных 42. Мне сказали, что я все придумала, я драматизирую, и вообще со мной по-прежнему все не так. О том, что со мной все не так, я и без этого помнила каждый день, по привычке ругая себя самостоятельно в отсутствие мамы. Съела три куска пиццы? Жируха! Прочитала одну статью вместо пяти? Дебилка! К восемнадцати годам не получила «Русского букера»? Все, тебе он и не светит. Не так со мной вообще все: одежда и умение разговаривать, мои тексты и выбор постельного белья в гипермаркете. Да и что с меня взять-то — моральный урод и дебил в одиночестве совсем распоясался.
Режиссер-документалист Марина Разбежкина всегда дает ученикам задание снять свою первую короткометражку про них самих — и чаще всего ребята делают что-то про маму. «Камера помогает вылечиться и выйти в другой мир», — говорит она, и я думаю, что порой не обязательно даже становиться человеком с киноаппаратом. Требуется прожить произошедшее по-настоящему: если нужно — орать, если нужно — вцепляться в ближнего своего и реветь, пока не отпустит. Лить слезы, пока не уйдет то, что ранило тебя и терзало всю сознательную и не совсем жизнь. А дальше — учиться с первооснов совсем новым вещам: как улыбаться и доверять, как засыпать без ноющей боли в груди, как делать дела, не опасаясь, что тебя прогонят или отругают. Учиться ходить на улицу и ловить щекой апрельское солнце, не бояться говорить «позвони мне, пожалуйста» и «привет, я очень соскучилась». Наряжаться во все, что придется, в самый роскошный плащ из петербургского секонд-хенда, протирать наикруглейшие из очочков и показывать язык себе в зеркале, понимая, что все-таки хороша. Брать свою дурь в охапку и обнимать ее, чудную, дивную — ведь в этой дури есть трогательное, например: «А сейчас я буду кататься на скейте с другом, и ничего, что он крутой антрополог и специалист по старообрядцам, а я подающий надежды молодой автор. Мы люди серьезные и катаемся тоже серьезно». Выбегать на сияющий Невский — потому что жива, не сошла с ума и не устала за зиму. И с визгом обнимать своих близких: старше и младше по возрасту, ученых, поэтов, бариста в кофейнях, безработных, пухленьких, стройных, седых и красноволосых. У них тоже порой проскальзывает ощущение их ненормальности — тогда ничего не остается, кроме как сказать «а давайте будем ненормальными вместе» и быть таковыми, созерцая весну и кокетливые фиалки на клумбах.
В 2018 году Оксфорд признал «токсичный» словом года. Токсичные родители, токсичные отношения, токсичное все. Мне кажется, я накушалась токсичности столовыми ложками — но лучшее, что можно было сделать, это понять (процесс долгий и тяжкий), что на мне все горечь и боль должны быть остановлены навсегда. Я отказываюсь транслировать их дальше. Когда мама кричит и ругается, она делает это не от огромной силы любви и принятия — у нее свои проблемы и кризисы, которые шепчут ей в ухо оскорбительные слова для умотавшего в Петербург отпрыска. Не от величия духа папа молчит и смотрит в экран телевизора. И значит, единственный для меня способ выжить — это хорошенько проплакаться и срочно заняться тем, что мне нравится. Стать человеком, который нравится мне, — и остановить бесконечное колесо самообвинения и терзаний.
Родители так и не попросили у меня прощения. Все, что со мной было сделано, они отрицают. Когда я приезжаю в гости, то по-прежнему слушаю, что у меня кривой берет и глупая тряпичная сумка. Зато им нравится, что я где-то публикуюсь, меня приглашают на встречи и даже платят иногда гонорар. Жаль только, что с миллионером как-то не получилось. Ну ничего, вот выкину свои балахоны, образуюсь, поумнею, стану, как подобает, лучше всех — тогда-то и начнется прекрасная жизнь.
Я улыбаюсь и храню свою тайну: жизнь уже началась.
Три стадии взросления
Первая - опора на внешние правила. Я маленький и слабый, а мир большой и сложный. Более взрослые и опытные люди рассказывают мне, по каким правилам нужно жить. Я слушаю с открытым ртом, усваиваю, стараюсь соответствовать и стыжусь, когда не получается. И так я учусь жить в соответствии с внешней моралью.
Вторая - опора на внутренние правила. Я обнаруживаю, что часть проглоченных мной правил не работает и основательно портит мне жизнь. Некоторые из них ужасно несправедливы и токсичны, а некоторые просто глупы. И тогда я начинаю их потихоньку переваривать, вносить поправки и изменения. Я постепенно вырабатываю свой собственный свод правил - внутреннюю мораль - и учусь себе доверять.
Третье - опора на реальность. Опираясь на себя и свою собственную мораль, я обнаруживаю, что любое правило - это огромное упрощение и ограничение реальной картины. В большинстве ситуаций никакого идеального "правильного ответа" просто нет - есть только многочисленные "за" и "против", и я могу выбирать. Точнее, я могу обнаруживать, что выбираю в одних ситуациях так, в других - эдак, и никаких правил для этого не нужно. Я учусь доверять не только себе, но и миру, в котором я живу и в котором никаких универсальных правил не было, нет и быть не может.
Но иногда, черт возьми, так хочется, чтобы они были.
Принц орал на Золушку на глазах у всего замка под злое хихиканье служанок.
— Что глазами хлопаешь? Раньше надо было думать! Ты посмела перечить мне? Ты, грязная оборванка, ничтожество, которое я приютил из жалости! Да ещё и при слугах!
Золушка пыталась что-то возразить, плакала, тушь растекалась под её глазами уродливыми разводами.
— Убирайся и помни, такого как я ты больше не найдёшь!
Двое охранников, что ещё вчера угодливо спорили за право провожать прекрасную даму до её покоев, подхватили Золушку под белы рученьки и вытолкали из замка.
На улице, как в таких случаях водится, шёл дождь. Платье Золушки вмиг промокло, стало тяжёлым, холодным и противным. Девушке было так плохо, что хотелось лечь где-нибудь на травку и умереть. Но у неё была фея-крёстная. Несчастная девушка вспомнила об этом и тут же связалась со своей покровительницей по магическому зеркальцу.
— Тебя бросил принц? Как бросил? — удивлённо воскликнуло волшебное стекло. — Ну ты и дура! Как ты могла такого мужика, красивого, статного, да ещё и с деньгами, упустить, да ещё прямо перед свадьбой?! Неа, помогать я тебе больше не буду. Ты безнадёжна. У меня других крёстниц, посообразительнее тебя, хватает! Кто тебя замуж возьмёт, раз сам Принц бросил? Ну разве что свинопас. Помни, дура, такого как Принц ты больше никогда не найдёшь!
Из зеркала раздались короткие гудки. За свинопаса замуж не хотелось. Возвращаться к предателю-отцу и его ведьме-жёнушке тем более.
Изведёт её мачеха. Теперь точно изведёт! Берёзка стоит, хорошая, крепкая. Если сделать из чего-нибудь петлю…
К счастью, на пути девушке встретился волшебный магазин и на секунду отвлёк от страшных мыслей. Он был с магическим названием «Ломбард».
«Продам я эту дрянь, всё равно ноги натирают, ходить невозможно, — решила Золушка, прощально взглянув на хрустальные туфельки. — Да и хранить вещи, напоминающие о бывших, плохая примета. На эти деньги сниму комнату для ночлега, обогреюсь.»
Протянула Золушка туфельку продавцу. У продавца округлились глазоньки:
— Эта та туфелька? Та самая? — затрясся он тучным телом. — Да это же реквизит! По нему принц определяет свою избранницу! Боже мой, это не подделка! Подождите, милая девушка, никуда не уходите. Я сейчас все накопления достану. А может, у вас и вторая есть? Все девушки королевства будут соревноваться за право обладать ими! Конкурс невест объявлен снова. Полчаса назад.
Сначала Золушка хотела возразить. Сказать, что даже если Принц снизойдёт до какой-нибудь простушки, умудрившейся натянуть этот «итальянский сапожок», это не принесёт ей счастья. Принц капризен, эгоистичен, зол. Но промолчала. Ей же тоже говорили, она что, послушала? Пусть, себе, дурочки, соревнуются.
Когда продавец принёс деньги, глазоньки округлились уже у Золушки. Она больше не чувствовала себя несчастной. Как можно быть несчастной, когда покупаешь себе хорошего винца, небольшой особняк и пушистого щенка хаски, о котором мечтала с пяти лет (то у мачехи аллергия, то у принца) в придачу?
Сидит сейчас Золушка в кресле, потягивает глинтвейн, листая любимую книжку. Никто ей больше не указывает, что делать, что не делать, о чём думать, кого почитать. Обычные кожаные туфли оказались намного удобнее. На коленях у неё греется любимый щенок.
А принцы? Эта нечисть захаживает так часто, что пришлось повесить табличку на двери: «Принцам, мачехам и сводницам-феям вход строго воспрещён!»
Правда, кое в чём Фея и Принц были правы. Если вы спросите, встречала ли она такого шикарного мужчину, как её бывший жених, Золушка счастливо улыбнётся и скажет: «Нет!»