Сегодня
Меня лет после сорока начали прямо-таки восхищать Женщины. Иду по аллее нашей вдоль скамеек, а навстречу мне - дама-соседка. Ей 87 лет, она вдова и живёт одна на третьем этаже.
Идёт медленно, с палочкой, щиколотки опухшие сильно, но сабо на платформе невысокой, шляпка, летящая юбка-миди, блуза в тон и сумочка симпатичная через плечо.
Вошли мы в лифт, она рядом совсем со мной - глаза уже выцветать начали, а были голубыми, лаком для волос пахнет и духами! И чуть-чуть корвалолом.
Говорит:
- Деточка (!), окажите мне любезность, пока едем. Посмотрите, хорошо ли отутюжена блуза, у меня есть сомнения относительно складки на спине, а спросить не у кого...
Блуза выглажена была безупречно, в чем я её и уверила. Женщина улыбнулась и вышла на своём третьем.
Восемьдесят семь лет! Почти бестелесная уже, но - Женщина!
Я восхищена.
P.S.: Когда я совсем юной приехала в Москву к своим цирковым, было так: я сидела однажды около Большого в полном а..е от величия столицы.
Утро, 10 часов, мне 22 и я только недавно начала курить. Мама, горестно покачав головой, сказала:
- Что ж, дочь, запретить тебе я не имею морального права, сама курю всю жизнь. Но имей в виду – это в 95% случаев навсегда. И ещё запомни: если куришь, имей СВОИ сигареты. Женщине неприлично "стрелять".
Я запомнила и с тех пор у меня всегда в сумке с запасом.
Подходит Дама - легкая вуалетка, шляпка, абсолютно седые, даже серебряные волосы, чулки (лето, жара), туфли на устойчивом каблуке, роскошное синее платье-балахон х/б, высокая и статная. Лет семидесяти пяти - тогда для меня это был запредельный возраст.
И говорит великолепно поставленным низким голосом:
- Дорогая деточка, разрешите у вас стрельнуть сигаретку? Моя табачка принимает товар, курить хочется так, что я зверею - кофе утренний уже выпила, а сил дотащиться до дальней табачки, увы, нет.
Я в восторге протягиваю ей пачку «Веги», она вставляет сигарету в диковинный мундштук, сладко затягивается и:
- Как жить-то хорошо… Вот голодный голодному хлеба не всегда даст, а курильщик курильщику сигаретку – завсегда! Ой, деточка, я вас фраппировала? Извините великодушно, я хирург, мы матом думаем.
Ну чудо же?))
Счастье любит не тишину, как все говорят...
Ему, если честно, вообще всё равно, громко, или тихо мы на него реагируем...
Держим в себе, или трубим на весь мир...
Счастье любит, когда мы любим его...
Когда не считаем должным, переставая замечать со второго мгновения...
Когда благодарны ему за тех себя, которыми становимся...
Когда делимся им, а не держим под подушкой...
И когда мы просто остаёмся способными распознать его в самых обыкновенных вещах, не глобализируя мнимую пышность его появления...
А если совсем просто, то счастье - это то, что уже есть в каждом из нас, друзья мои...
Только в ком-то оно так и умирает невостребованным, или сбережённым до так и не наставших лучших времён, а в ком-то успевает отогреть целый мир...
Учитесь счастью каждый день!
Термин самосострадание появился не так давно в западной психологии. О нем можно почитать у Брене Браун в ее замечательной работе "Дары несовершенства" и в работе Стивена Дозефа "Что нас не убивает. Новая психология посттравматического роста".
В отечественной практике много внимания уделяется эмпатии, умению сопереживать и сострадать другому человеку. И это, безусловно, важно. Но крайне мало затрагивается тема самоэмпатии, самосострадания.
И возникает вопрос: а можно ли научиться настоящей эмпатии, не умея сострадать себе?
Боюсь, что нет.
Эмпатия - это одна из сторон любви. А идея, что можно любить другого, не умея проявить этого чувства к себе - большая иллюзия. И эта иллюзия приводит нас к серьезным проблемам в отношениях, конфликтам и потерям. Поэтому давайте разбираться, развеивать и учиться поддерживать себя в трудные времена.
Кристин Нефф (исследователь и профессор университета Техаса в Остине. Она управляет центром исследования самосострадания) считает, что самосострадание состоит из трех главных ингредиентов:
1. Доброе отношение к себе. Здесь речь идет о состоянии уязвимости и никчемности в трудные минуты и умении себя проявлять к себе мягкость и нежность, вместо игнорирования и самобичевания
2. Человечность. Для полноценной жизни важно признать, что страдания и чувства собственной неполноценности – часть общей человеческой природы, это свойственно всем людям без исключения
3. Истинная осознанность. Необходим сбалансированный подход к отрицательным эмоциям – не нужно ни подавлять, ни принижать и не преувеличивать их важность. Важно признавать их как явление и уметь наблюдая за тем как они текут через тебя. Понимая при этом, что я - это не мои негативные эмоции и я - это не мои негативные мысли.
Ниже описаны позитивные и негативные привычки в плане поддержки себя в трудные времена. Это результат дипломной работы на тему самосострадания моей студентки супердевушки Мавзуны Мазаровой и моей практики консультирования, а также личного опыта.
Итак, Вы самосострадаете себе или склонны относиться к себе жестко?
НЕГАТИВНЫЕ ПРИВЫЧКИ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ЖЕСТОКОСТИ К СЕБЕ
- Я неодобрительно и критично отношусь к собственным промахам и несоответствиям и главное, что я хочу в моменты промаха- скорее все исправить
- Когда мне грустно, я стремлюсь сфокусироваться на том, что плохо и проанализировать то, что идет неправильно
- Размышляя о собственных несоответствиях и неправильностях, я ощущаю себя одиноким, отделённым и отрезанным от остального мира
- Когда я терплю неудачу в чём-то важном, меня охватывает чувство собственной некомпетентности и неуспешности и от этого больно
- В действительно трудные времена я склонен быть жёстким по отношению к себе, начинаю требовать от себя большей включенности, контроля и скорейшего решения проблем
- Я нетерпим и нетерпелив по отношению к тем аспектам своей личности, которые мне не нравятся, моя задача скорее скорректировать или искоренить их
- Когда я на энергетическом или социальном нуле, я чувствую, что, большинство других людей счастливее меня, они живут полной жизнью и справляются с трудностями лучше, чем я
- Когда я вижу как снова и снова проявляются нелюбимые части моей личности, мои негативные черты я ругаю себя за несовершенство, безволие и слабость
- Когда я по-настоящему сражаюсь с чем-то в своей жизни или внутри себя, я склонен думать, что другие отделываются значительно легче моего, их жизнь проще и адаптируются они легче.
- Когда что-то расстраивает меня, чувства берут надо мной верх и мне трудно быть собой, я действую под влиянием эмоций
- Я могу быть требовательным и бессердечным к самому себе, проживая страдание: нечего ныть и жаловаться. надо решать и делать
- Когда происходит что-то болезненное для меня, я вижу как проблема разрастается и из мухи вырастает слон
- Когда я терплю неудачу в чём-то важном для меня, я склонен ощущать себя одиноким, я чувствую как мне не везет больше, чем другим и у меня всегда проблемы и трудности, в то время как другие просто живут и радуются
ПОЗИТИВНЫЕ ПРИВЫЧКИ САМОСОСТРАДАНИЯ
- Когда дела мои идут плохо, я смотрю на трудности как на то, через что проходит каждый, это часть нашей жизни и когда все позади - мы видим, что это была важная часть жизни, дающая нам силу и направление.
- Я стараюсь быть любящим к себе, когда чувствую душевную боль, осознанно выделяю время и ресурсы, чтобы дать себе поддержку и помочь себе в этот момент.
- Когда у меня всё плохо, я напоминаю себе, что много людей во всём мире ощущает себя так же, я не одинок и всегда есть те, кто справился, а значит я тоже это смогу
- Когда что-то расстраивает меня, я стараюсь сохранять эмоции в равновесии, наблюдая за ними и понимая, что это важное, но все таки временное явление в моей жизни.
- Когда я в какой-то мере чувствую своё несоответствие, то стараюсь напомнить себе, что это чувство свойственно многим людям, так я узнаю свою индивидуальность
- Проживая реально тяжелые времена, я даю себе тепло, заботу и нежность, в которых действительно нуждаюсь, я стараюсь поддержать себя физически, эмоционально и хорошими мыслями, не требуя от себя срочных рекордов преодоления
- Когда происходящее причиняет мне боль, я стремлюсь поддерживать сбалансированное видение ситуации, понимая, что боль реальна и, не отрицая ее, стараюсь пытаюсь просто быть в ситуации, пропуская чувства через себя такими, какие они есть.
- Я стараюсь смотреть на свои неудачи как на составляющую человеческого фактора, у всех бывают трудные времена и нередко именно они направляют нас на правильный путь.
- Когда я терплю крах в чём-то для меня важном, я стараюсь не придавать этому слишком большого значения, проводя инвентаризацию имеющихся ресурсов и возможностей, устанавливаю максимально комфортный режим жизни.
- Я добр к себе, когда испытываю страдание, как к лучшему другу или ребенку.
- Когда я испытываю негатив, то пытаюсь подходить к собственным чувствам с интересом и открытостью, мне важно увидеть чему я могу научиться, что нового я могу через них узнать о себе и своей жизни.
- Я терпим к собственным недочётам и ошибкам, так как понимаю, что ошибки - это прежде всего опыт, а не клеймо или диагноз. Я честно принимаю свою уязвимость.
- Я стараюсь быть понимающим и терпеливым к тем составляющим собственной личности, которые не вызывают у меня большой симпатии, я знаю, что во мне много полярностей, а это и есть моя индивидуальность. Я несовершенен и это нормально.
ЖИВАЯ НАСТОЯЩАЯ ЖЕНЩИНА
В бассейн Людмила Егоровна собиралась три недели и один день. Три недели она говорила себе, что надо купить абонемент, потому что врач сказал: «Спина, суставы, давление — вам бы плавание». Один день она уже стояла у дверей спортивного комплекса и думала, что врач, конечно, человек образованный, но в личной жизни, видимо, жестокий.
Комплекс назывался «Дельфин». На вывеске был нарисован радостный синий дельфин, похожий на продавца пылесосов. Внутри пахло хлоркой, мокрой плиткой и чужой уверенностью. Людмила Егоровна вошла в холл, прижала к боку пакет с купальником и сразу захотела домой, где у неё был диван, пульт и тело, которое никто не рассматривал.
— Первый раз? — спросила женщина на ресепшене.
— С чего вы взяли?
— По лицу.
Людмила Егоровна хотела развернуться, но гордость толкнула её к стойке. Ей было шестьдесят два. После развода прошло восемь лет, и за эти восемь лет она стала мастером исчезновения. В автобусе садилась у окна. В магазине выбирала пальто «немаркое». На фотографиях вставала с краю и держала сумку перед животом. На пляж не ездила: «жара», «дача», «кому там надо». На самом деле надо было ей, но она себе не разрешала.
Когда муж уходил, сказал не самое страшное. Не «я тебя не люблю», не «у меня другая», даже не «ты мне надоела». Самое страшное он сказал буднично, стоя у шкафа: «Ты себя запустила, Люда. Ну посмотри сама». И она посмотрела. С тех пор смотрела каждый день. В зеркало, в витрину, в ложку, в выключенный экран телефона. Видела не себя, а доказательство.
В раздевалке было шумно. Женщины хлопали дверцами шкафчиков, натягивали резиновые шлёпанцы, обсуждали пенсии, давление и нового тренера, который «ничего так, только молодой очень, стыдно перед ним пузо нести». Кто-то стоял совершенно голый и спокойно мазал плечи кремом. Людмила Егоровна отвернулась так резко, будто её застали за преступлением.
Она выбрала дальний шкафчик. Купальник купила самый закрытый, чёрный, с юбочкой. Продавщица сказала: «Очень стройнит». Людмила тогда подумала: если вещь сразу обещает тебя спрятать, значит, вы с ней подруги. Но теперь, в раздевалке, купальник показался ей бронежилетом из печали. Натягивался он плохо, скручивался на боках и предательски подчеркивал всё, что должен был скрыть.
Самой страшной оказалась шапочка. Синяя, резиновая, тугая. На упаковке улыбалась девушка с лицом существа, которое родилось в бассейне и никогда не знало коммунальных платежей. Людмила Егоровна попыталась натянуть шапочку на сухие волосы. Шапочка сопротивлялась, как живой враг.
— Вы её растяните, — подсказала женщина с соседней лавки. — И лбом внутрь.
— Я уже лбом внутрь. Она меня не принимает.
Женщина хрюкнула от смеха.
— Первый раз все с ней воюют. Потом привыкнете.
— К унижению вообще привыкают быстро, — буркнула Людмила Егоровна.
Шапочка щёлкнула по пальцам, половина волос осталась снаружи. В зеркале на неё смотрела сердитая тётка в синем резиновом колпаке, похожая на плохо завернутую банку с вареньем. И вдруг Людмиле стало смешно. Не весело — смешно от нелепости. Она восемь лет боялась своего тела, а главной угрозой оказалась шапочка за триста девяносто рублей.
В бассейне вода сияла голубым прямоугольником. По дорожкам плавали женщины, уверенные и непотопляемые, как речные теплоходы. Одна рассекала воду баттерфляем так грозно, что Людмила мысленно уступила ей дорогу ещё на суше. У бортика стоял тренер — высокий, худой, лет двадцать семь, в футболке с надписью «инструктор». Он улыбнулся:
— Девушка, вы на аквааэробику?
Людмила оглянулась.
— Где девушка?
— Вы.
— Молодой человек, вы или слепой, или премию за вежливость отрабатываете.
Он засмеялся.
— Меня Максим зовут. Первый раз?
— Все сегодня сговорились?
— По лицу видно.
— У вас тут курс физиогномики прилагается к абонементу?
Максим не обиделся. Провёл её к мелкой дорожке, объяснил, где держаться, как спускаться. Людмила делала вид, что слушает, а сама думала: сейчас я войду, все посмотрят, вода отпрянет, тренер пожалеет, что назвал девушкой.
Вода оказалась тёплой. Не ласковой, нет. Бассейн не море. Он пах дисциплиной и хлоркой. Но тело, которое она привыкла таскать как повинность, вдруг стало легче. Ноги дрожали, живот колыхнулся, юбочка купальника поднялась и поплыла отдельно, как чёрная медуза.
— Прижмите подбородок, — сказал Максим. — И выдыхайте в воду.
— В воду? Я ей ещё ничего плохого не сделала.
— Все так говорят первые пять минут.
— А потом?
— Потом ругаются, что мало времени.
Она не ругалась. Первые десять минут она боролась с водой, с бортиком, с руками, которые почему-то не желали двигаться красиво. На соседней дорожке женщина в розовой шапочке плыла медленно, но величественно. Обгоняла Людмилу так, будто та стояла на месте. Людмила разозлилась. Сделала рывок, хлебнула воды, закашлялась.
— Спокойнее, — сказал Максим. — Вы не на соревнованиях.
— А с чего тогда эта в розовом меня обгоняет?
— Она ходит третий год.
— Вот пусть и ходит. Плавать-то зачем так унизительно быстро?
Максим отвернулся, чтобы не смеяться. Людмила заметила и впервые не почувствовала, что над ней издеваются. Смеялся не над телом. Над характером.
После занятия она сидела в раздевалке красная, мокрая, с отпечатком шапочки на лбу. Женщины вокруг обсуждали тренера, цены на яйца и то, что в душе опять слабый напор. Одна, широкоплечая, с голосом завуча, сказала:
— Новенькая, вы держались. Я в первый раз вообще плакала.
— Я тоже почти. Только из меня хлорка вместо слёз пошла.
Женщины засмеялись. Не зло. Просто включили её в общий шум. Людмила вдруг поняла, что никто не смотрит на её живот. Никто не обсуждает её бёдра. Здесь у всех были животы, шрамы, варикоз, складки, родинки, следы операций, старые купальники, новые страхи. И почему-то все жили. Плавали, фыркали, натягивали шапочки, ругались на скользкую плитку. Тело было не приговором. Тело было способом прийти в среду к шести.
Дома она достала из шкафа зеркало в полный рост, которое когда-то повернула к стене. Поставила обратно. Разделась до белья и посмотрела. Сначала привычно: живот, руки, кожа, возраст, всё не так. Потом попыталась посмотреть иначе. Не «что запустила», а «что довезла». Это тело таскало сумки, рожало сына, стояло у плиты, бегало на работу, пережило развод, восемь зим, бессонницы, давление, одиночные праздники. Оно не было красивым по телевизору. Оно было её. Странно, что на это понадобился бассейн и синяя шапочка.
Сын позвонил вечером.
— Мам, как бассейн?
— Унижение с элементами водных процедур.
— Не понравилось?
— Купила абонемент на месяц.
— Ты же сказала унижение.
— У нас с ним отношения развиваются.
Сын засмеялся. Он давно так с ней не смеялся — без осторожности, без «мам, ты только не обижайся». Людмила положила трубку и подумала, что расскажет ему не всё. Не про зеркало. Не про бывшего мужа. Не про то, как страшно было снять халат. Некоторые победы слишком маленькие для отчёта и слишком большие для чужого одобрения.
На третьем занятии Максим снова назвал её девушкой. Она уже не огрызнулась, только показала кулак.
— Максим, не злоупотребляйте служебным положением.
— Как успехи?
— Вода пока побеждает, но я вцепилась в бортик.
Он дал ей доску, показал, как работать ногами. Людмила пыхтела, ворчала, но доплыла до середины дорожки. Не красиво. Не быстро. Зато сама. На обратном пути увидела своё отражение в окне: синяя шапочка, мокрое лицо, рот открыт от усилия. И вдруг эта женщина показалась ей не смешной. Живой.
Потом случилась неприятность. В раздевалке она услышала, как две молодые женщины у зеркала обсуждают кого-то из своих:
— Мама тоже хочет в бассейн, но стесняется. Говорит, старая уже.
— Да ладно, тут все ходят. Вон бабушки какие смелые.
Бабушки. Слово было обычное, не злое. Но Людмила почувствовала, как внутри опять что-то сжалось. Бабушки. Не женщины, не люди, не тела с историями, а отдельная порода, которой разрешают быть смелой, потому что с неё уже нечего взять. Она быстро оделась, дома весь вечер молчала, а утром решила не идти больше.
Зачем? Чтобы молодые умилялись? Чтобы тренер называл девушкой из жалости? Чтобы скакать в воде, когда бывший муж, наверное, живёт с женщиной на десять лет моложе и не натягивает на голову синий колпак?
Она пропустила одно занятие. Потом второе. На третий день позвонила женщина из группы, та самая с голосом завуча. Оказалось, её зовут Клара Степановна.
— Людмила, вы чего не ходите? Максим спрашивал.
— Дела.
— Какие у пенсионерки дела? Не врите старшим.
— Мы, кажется, ровесницы.
— Вот именно, я имею право.
Людмила хотела отшутиться, но Клара сказала вдруг тише:
— Я тоже бросала. Когда после операции пришла, думала: все видят шрам. А всем плевать, представляете? Обидно даже. Столько лет стеснялась, а зрителей не дали.
Людмила рассмеялась. Потом села на табуретку.
— Меня муж перед уходом назвал запущенной.
Клара помолчала.
— Мой называл королевой. Потом тоже ушёл. Слова не всегда про нас, Люда. Иногда мужик просто ищет красивую упаковку для своей подлости.
Это было грубовато, но попало туда, куда надо. Людмила вернулась в бассейн в следующий понедельник. Максим увидел её и поднял большой палец. Она сделала вид, что не заметила, но плечи расправились.
Через месяц абонемент закончился. Она пошла покупать новый и по дороге зашла в спортивный магазин. Чёрный купальник с юбочкой висел дома и был ещё годен. Но на стойке висел другой — тёмно-зелёный, с широкими бретелями, без юбочки. Не вызывающий, не молодёжный, просто красивый. Людмила потрогала ткань и сразу услышала в голове голос бывшего мужа: «Ну куда тебе такое». Голос был старый, но всё ещё наглый.
— Размер подсказать? — спросила продавщица.
— Подскажите.
В примерочной она стояла долго. Купальник ничего не прятал как следует. Живот был животом, руки руками, возраст возрастом. Зато цвет делал кожу теплее, глаза ярче, а спину почему-то прямее. Людмила повернулась боком. Втянула живот. Выдохнула. Живот вернулся на место. Она посмотрела на него строго.
— Ну что, будем жить вместе.
Продавщица за шторкой спросила:
— Вам подошло?
— Мне — да, — сказала Людмила. — Остальным не обязательно.
На следующем занятии Клара Степановна оценила купальник одним взглядом.
— Ого. Наша пошла в зелень.
— Не завидуйте.
— Поздно. Уже.
Максим сказал:
— Отлично выглядите.
Людмила прищурилась.
— Аккуратнее. Я теперь женщина в зелёном, могу и доплыть до вас с претензией.
Она вошла в воду. Шапочка опять села криво, очки запотели, на соседней дорожке розовая шапочка снова пошла своим крейсерским ходом. Ничего чудесного не произошло. Людмила не похудела, не стала русалкой, не простила бывшего мужа и не полюбила своё отражение навсегда. Но когда вода подняла её тело, она впервые за много лет не стала мысленно извиняться за место, которое занимает.
Плыла плохо. Дышала сбивчиво. Держалась за доску. И улыбалась так, будто никто не имел права отменить эту нелепую, мокрую, позднюю радость.
