Сегодня
Однажды я поймала себя на мысли: мы путаем незрелость с безответственностью.
Думаем, что это про неуплаченные налоги, про «забыл выключить утюг» или про поиск папы в партнёре. А на деле всё сложнее. И больнее.
Незрелость — это когда внутри тебя живёт глухая, невысказанная уверенность: мир должен.
Должен быть предсказуемым. Не должен меня ранить. Люди — должны догадываться, что у меня внутри, и если не догадываются — они чужие. События — должны идти по сценарию, который я продумала с утра, иначе это провал, требующий либо истерики, либо полного отступления.
Я часто это наблюдаю. Человек стоит перед собственной жизнью, а она какая-то… неотёсанная. Шершавая. Она не стучится в дверь с вопросом «тебе сейчас удобно?».
И тогда незрелость шепчет: «Я не пойду туда. Это неправильно. Так не должно быть».
И человек замирает. Начинает ждать. Не идёт туда, куда хочется, потому что «сейчас не время». Не строит отношения, потому что «все боятся настоящего». Не берёт на себя свой же вечер, потому что «он сам должен был понять, что мне тяжело».
Но самое горькое здесь — не слабость. Самое горькое — это отказ быть автором.
Потому что зрелость — это не про контроль. Это про то, чтобы перестать ждать, что кто-то придёт и перепишет реальность под тебя. Ты выходишь в этот неуютный, громкий, несправедливый мир и говоришь: «Я здесь. И это моя партия. Суфлёра не будет, но я всё равно играю».
Незрелый ищет, на кого обидеться. Зрелый ищет, что сделать дальше.
Незрелый ждёт, что жизнь станет безопасной, чтобы начать жить. Зрелый живёт, даже когда страшно.
Незрелый говорит: «Я не могу, потому что у меня нет… (сил, уверенности, поддержки, прав)». Зрелый говорит: «У меня нет этого, но я выбираю вот это с тем, что есть сейчас».
Я не про подвиги. Я про вещь, которая происходит где-то очень глубоко.
Внутри каждой из нас есть та самая дверь. За ней — наша собственная жизнь. В полный рост. С её дурацкими законами, с тем, что близкие нас иногда не слышат, а утро наступает независимо от того, спала ты или нет.
И вот умение взять эту жизнь за плечи, посмотреть ей в лицо и сказать: «Да, ты такая. Я буду с тобой иметь дело» — для меня это и есть момент, когда мы рождаемся как личность.
До этого — мы просто ждём. Ждём идеальных обстоятельств, которых нет.
Знаете, что меня каждый раз завораживает? Момент, когда женщина это выбирает. Не после сотой лекции, не после того как все звёзды сошлись. А просто в какой-то обычный вторник. Встаёт. Идёт на работу, которую сейчас ненавидит, но понимает — это её осознанный выбор выжить, а не судьба-злодейка. Говорит близкому горькие слова, потому что молчание давно стало хуже любой правды. Берёт лист бумаги и пишет то, что боялась написать годами. Или просто покупает себе тот самый шоколад и съедает его в одиночестве, не требуя, чтобы кто-то разделил с ней эту горечь.
Это не героические позы. Это негромкое мужество.
И если честно, я думаю, что зрелость — это не состояние, которое достигаешь раз и навсегда. Это то, что выбираешь каждые полчаса. Снова и снова. Вставать с пола. Не проваливаться в ярость от того, что мир не оправдал ожиданий. Не скатываться в детскую беспомощность, когда трудно.
Каждый раз, когда я ловлю себя на мысли «они должны», «как же так», «я не вывезу» — я знаю: вот она, развилка. Можно остаться в тёплой обиде. А можно сделать шаг. Самостоятельно. Без гарантий.
И это, пожалуй, единственное, что делает жизнь не «правильной», а моей.
Боль надо прожить
Быстрое время. Быстрая смена чувств. Нет места для проживания боли.
Люди идут к психологам часто с одной целью – чтоб немедленно заглушить боль. Чтоб быстрей перестать чувствовать – и снова бегом, в жизнь, в работу, в семью. Как роботы. Чтобы жить и не беспокоиться. Чтобы жить и не мешали навязчивые мысли. Чтобы жить и не чувствовать.
Потому что боль – это о чувствах. Это показатель. Где нарушена целостность, там болит. Где рана, там болит. Где рана, там не может не болеть. Если организм живой, он реагирует болью на травму, на заболевание, на сбой в работе.
Есть выход: стать киборгом, тогда не будет болеть. Вообще никогда. Но тогда и закат не будет радовать, и вино не вкусно, и кошка не умиляет. Это ведь тоже – о чувствах.
Рана не заживает моментально. Давайте мазью обезболивающей помажем. Давайте повязку наложим. Но рана не залечится раньше, чем сработают все защитные и восстановительные механизмы. Кровь нельзя заставить сворачиваться быстрее, а клетки – быстрее регенерироваться. Все происходит со своей скоростью и в свое время.
То же самое – и с психикой. Ей надо дать отработать все этапы. Не удерживать специально (не расковыривать рану), не ускорять (мазать одно средство за другим тут же). Надо дать себе ОТБОЛЕТЬ.
Потеря болит. Расставание болит. Сообщение с плохим содержанием болит. Неотвеченное сообщение болит. Грубое слово болит. Нелюбовь болит. Игнорирование болит. Ревность болит.
Надо не бежать, не спасаться, а проживать. Надо болеть. Как во время гриппа, надо отлежаться в постели, попивая чай с лимоном. Надо принимать эту боль и это состояние. Признавать и называть то, что чувствуешь. “Да, я ревную”. “Да, я боюсь ее потерять, смертельно боюсь”. И чувствовать. Плакать. Злиться. Выливать гнев. Страдать, разглядывая фотографии.
Писать дурацкие письма. Можно не отправлять, но писать. Посвятить часть времени тому, чтобы прожить боль от ситуации. Побыть в ней. Не смазывая. Не переключаясь. Не отвлекаясь. Специально выделить время для осознанного проживания боли.
Психика сама включит защитные механизмы. Если вы не будете ей мешать, включит. Переболит – и наступит апатия, безразличие. Потом придет спокойное понимание произошедшего. Затем – принятие ситуации и желание двигаться дальше. Это то, что вы хотели получить сразу, незамедлительно, в самом начале.
Понимаю, странный рецепт. Но вы сами знаете: действие любого обезболивающего заканчивается, а рана перестает болеть, только когда заживает.
Люди умирают. Близкие люди однажды умирают и открывают нам глаза, чтобы увидеть чудо.
Год назад умерла моя Бабушка. И это была первая и пока последняя смерть, которую я глубоко переживаю и до сих пор принимаю. Я запомнила её последний взгляд, последние слова и тепло её кожи. Эти ощущения очень часто всплывали в моей голове раньше и чуть реже сейчас. И только с её смертью я смогла в полной мере оценить такие до абсурда простые вещи, через которые она заботилась и любила меня, и всю свою семью.
Накормить. Похвалить. Пожалеть. Сказать комплимент. Посекретничать. Повспоминать. Помахать рукой в окно, прижавшись лбом к стеклу. И так всегда, постоянно, без оговорок.
Я не осознавала, как много это значило и как много это мне давало. Только с её уходом я оценила это принятие, эту заботу и эту любовь. Безусловную. Постоянную. Вечную.
Я долго чувствовала потребность поехать в её дом, побыть в нем, воссоздать в памяти ощущения, звуки и запахи. Скрипящей половицы. Жарящихся оладушек. «Ой» из-за больных коленей.
Я забрала некоторые вещи, связанные с ней. Что-то сложила в специально купленную коробку, что-то поселила в своём доме. Это оказалось очень важно для меня.
Она всегда говорила, какая я хорошая и чудесная мама для своих детей. И при этом обязательно, обязательно вспоминала что-то из моего детства, рассказывая про то, как меня любили. Она поддерживала мою взрослую часть и тут же дарила заботу обо мне маленькой. И, о Боже, сколько в этом мудрости.
Я раздражалась на деньги, которые она вкладывала в мою руку каждый раз, когда я уходила, не принимая никаких отговорок. Со словами «купишь что-нибудь для себя». И только сейчас я понимаю смысл. Эти деньги всегда тратились именно НА себя. И, о Боже, сколько в этом заботы.
В её вещах я нашла свои детские поделки, которые дарила ей, записки, которые писала маленькой, вырезанную заметку из газеты о защите моей диссертации, фотографии с моих свадеб, рассказы, которые я когда-то написала и принесла ей. И, о Боже, как это ценно для меня теперь.
Она рассказывала про свою молодость, про войну, про свою ЛЮБИМУЮ работу, про моего папу маленького, про моих родителей, про то, как она рожала. И все это всегда так легко и искренне. Не жалуясь. И, о Боже, как это важно для меня сейчас.
Когда мне трудно, больно, тяжело… я часто вижу себя ЕЁ глазами. Когда я злюсь, вместо того, чтобы жалеть сына, вновь проснувшегося ночью от кашля. Когда я растеряна и не могу понять, что же мне делать. Когда мне страшно от того, что будет дальше. Я вижу её лицо, прижатое лбом к стеклу, а потом словно меняю точку обзора и вижу себя из этого окна. Жалею. Забочусь. Успокаиваю. Поддерживаю и люблю. И, о Боже, это настоящее чудо.
"Самое ужасное, что могут сделать родители для своей дочери — воспитать её «хорошей девочкой». Я не говорю сейчас порядочной, умной или ответственной. Я говорю — хорошей. «Хорошесть» — это привычка ориентироваться на чужие оценки, боязнь обидеть любую сволочь, стремление разглядеть лучшее в каждой какашечке. Быть хорошей — читай, удобной — это тяжелый груз, от которого многие не могут избавиться всю жизнь.
Хороших девочек очень любят взрослые. Воспитатели в детском садике, родители, учителя начальных классов. Скажешь хорошей девочке доедать до конца суп или кашу — она доедает, давясь, лишь бы не расстроить взрослых. А потом, во взрослой жизни, не понимают, откуда у них лишний вес и привычка есть больше, чем нужно телу. Да не слышит она свое тело, не приучена. Приучена заглядывать в глаза воспитательнице: я сыта, или ещё нет?
Хорошая девочка не дерзит взрослым. Не говорит с ними грубо, и даже на равных не говорит: только улыбается, поддакивает, слушается. А когда в 14-15 лет к ней с похотливой ухмылочкой начинает прижиматься взрослый дядя, девочка даже не может ответить — не имеет навыка. Так и терпит в ужасе, и много еще будет терпеть там, где надо твердо и громко сказать: убери руки быстро!
Хорошая девочка учится на одни пятерки. Четверка для неё — трагедия. За годы учебы она так привыкает ориентироваться на оценки других, что и дальше по привычке живет в нервном ожидании: как меня оценивают? Что обо мне говорят? Все ли считают меня хорошей? Девочка хочет получать от мира пятерки, как в школе. Но взрослый мир устроен иначе, он скуп на похвалу и щедр на тумаки. Девочка страдает и пьет успокоительные, если не что-то покрепче.
Хорошая девочка старается быть удобной для окружающих, самой удобной, удобнее, чем разношенные домашние тапочки. Угождает, заботится, жертвует собой. Вот только жертвы эти часто не только не ценят, но и считают признаком слабости. И пользуются ими, не стесняясь, что уж тут говорить. Сколько хороших, порядочных девочек, воспитанных в идеалах жертвенности, получают в мужья бездельников, тунеядцев и альфонсов. А те, не стесняясь, едут на женах, да ещё и кнутом погоняют.
Хорошая девочка приучена терпеть. Не отвлекать взрослых от их важных дел своими пустяковыми проблемами. Послушно ждать, когда на неё обратят внимание. Она так привыкает терпеть, что это становится её второй натурой, образом жизни — находить страдание даже там, где его нет. Даже диван себе новый купить девочка не может годами, просто не замечает того, как ноет у нее спина и шея от неудобного спального места. Просто свыклась со страданием, как с необходимостью.
Иметь хороших детей — очень удобно для взрослых. Хорошие дети, как цветы в горшках, расставленные по подоконникам, радуют глаз. Но для жизни быть «хорошим», увы, очень плохо. От «хорошести» потом приходится долго и с усилием избавляться. Так что лучше пусть уж они не будут удобными. Зато будут смелыми, умеющими за себя постоять, знающими свои желания, потребности и границы. Пусть привыкают оценивать себя сами, а не заглядывать в глаза учителям. Пусть, если нужно, грубят и дают сдачи. Пусть не будут хорошими. Пусть будут счастливыми."
