2 сентября 2026
В жизни жертвы не всегда присутствует какая-то одна, тяжелая травматичная ситуация в привычном понимании. Сколько бы человек ни приглядывался к своей истории, он не может точно сказать, из-за чего именно в его жизни всё пошло «не так».Отсюда частые мысли: «такая уж судьба» или «дело в какой-то мелочи: вот если бы мама тогда купила мне те красные босоножки, я бы теперь была такой неуверенной в себе!»На самом деле существует особая категория людей – потомственные жертвы. С ними, как правило, глобально не происходит ничего такого уж страшного, даже если в их жизнях мало радости и света.Жизнь не трясет их по ухабам и не бьет со всего маху о скалы, как некоторых других. Поэтому они часто сами обесценивают свое несчастье: «есть те, кому гораздо хуже. А мне – грех жаловаться!» Тем не менее, и таким жертвам хочется выть на Луну от того, как тоскливо они живут.И хотя, возможно, хорошо, что нет каких-то серьезных потрясений или душевных надломов – то есть, не приходится бороться с последствиями серьезных травм – есть и другая сторона медали: отсутствие таких потрясений не дает встретиться с правдой жизни.Умеренный, но постоянный дискомфорт становится привычным и не вызывает достаточно боли, чтобы найти в себе силы бороться с ним или протестовать против него.Потомственные жертвы барахтаются в болоте собственной тихой жизни. С одной стороны, они не представляют, как можно быть этим недовольным (ведь ничего страшного не происходит), а с другой – не знают, как можно так жить дальше, ведь если честно, это совершенно невыносимо!Семейная традиция несчастья: как передается модель жертвенностиПотомственные жертвы – это дети жертвенных родителей. Те, в свою очередь, тоже были жертвенными. Эта цепочка может тянуться через многие поколения. Даже если в семье нет ярко выраженного абьюзера, сама атмосфера жертвенности формирует особые черты у ребенка. Вот некоторые составляющие такой тихой, но полной несчастья жизни:Чувство стыда за мелкие промахи близких:В тот момент, когда семья могла бы поддержать и вернуть уверенность после ошибки, жертвенная семья отворачивается и нагнетает обстановку. Вместо опоры – осуждение или холодное молчание, что заставляет ребенка чувствовать стыд за родителей.Всеобщая безнадежность и унылость:«Вот такая жизнь, никуда от нее не деться. Надо просто продолжать тянуть свою лямку, не вешаться же, в конце концов!» – это становится лейтмотивом жизни, притупляя любые яркие краски.Чувство незащищенности:Дети таких родителей рано понимают, что их папа и мама – люди слабые. Ими трудно гордиться, и не стоит ждать, что они будут бороться с миром за своего ребенка.Порой детям жертвенных родителей приходится переживать страшное: родитель занимает сторону постороннего преследователя, а не собственного ребенка, просто потому что он слаб и беспомощен.Ошибки как катастрофы, страх действий:Дети жертвенных родителей ужасно боятся ошибок, ведь каждая промашка кажется концом света. Если что-то не получилось с первого раза, кажется, что так будет навсегда. Из-за этого они часто избегают любых активных действий, предпочитая оставаться в зоне привычного дискомфорта.Жизненные этапы – как трагедии:Естественные для всех людей жизненные этапы также воспринимаются как трагедии.Родился ребенок – горе, потому что дети это одни хлопоты.Ребенок подрастает – снова горе, за ним сложнее уследить.Подросток – держитесь, теперь он даст вам жару!Взрослый ребенок нашел любовь – вообще беда, ведь он «забросит родителей»!В жертвенной семье нельзя расти, болеть, грустить, меняться – всё это ужасно пугает родителя-жертву.Закапывание талантов и поиск виноватых:Родители-жертвы часто прячут свои таланты в землю от собственной робости. Хорошо, если родитель честно говорит: «Боюсь, что мой талант никому не нужен!» Тогда у ребенка есть шанс отбросить такой пример и проявить себя.Но часто жертвенные родители, в лучших традициях, ищут виноватых, и ими становятся дети. «Мама не стала художником, потому что стала мамой» – грустная история, в которой ребенок может отрабатывать навешанную на него вину за родительскую робость и нереализованность.Если сыну пока не хватает критического мышления, чтобы подвергнуть эту концепцию сомнению, вина въестся под кожу, и тогда будет поздно.Мир без радости и гордости:В жертвенных семьях не принято смеяться, радоваться, гордиться. Дресс-код – подавленность и печальное лицо. Если кто-то смеется, радуется или гордится, его тут же приводят в чувство:«Ты что, забыл, в каком мире живешь?», «Лучше бы уроки сделал, а то будешь работать дворником!», «Кто много смеется, тот потом много плачет», «Смех без причины – признак низкого интеллекта».«Мышление бедности» и финансовые трудности:Принято довольствоваться малым – это и есть «мышление бедности». Семья может быть вполне состоятельной, но жить в режиме строгой экономии.Объяснения могут быть разными: «лучшее отложено для торжественного случая», «для нормальной жизни много не нужно», «выставлять достаток опасно, скромнее надо быть», «откладывать ради грандиозной цели, которая все никак не приблизится».Но гораздо чаще в жертвенных семьях проблемы с деньгами реальны. Взрослые не ценят свои таланты, не умеют себя «продавать» по хорошему ценнику. Денег постоянно не хватает. Им как будто неизвестно, что любая профессия может оплачиваться по-разному, в зависимости от «упаковки», репутации и навыков.Это жизнь в стиле «голь на выдумку хитра». Дети в такой семье тоже часто вынуждены тяжело трудиться, а если нет – страдать от чувства вины за то, что взрослые «героически» добывают базовые вещи.Дети из таких семей часто ведут себя как «сороки-вороны»:Им часто не хватает тепла, любви и состоятельности от собственной семьи. Поэтому они легко увлекаются чужими ресурсами – деньгами, жизненной энергией.Это может быть дружба с ребенком из богатой семьи ради возможности прикоснуться к роскоши, или отношения с более состоятельным взрослым ради дорогих подарков и ощущения «меня выбрал богатый взрослый любовник!»Запрет на взросление и вечное «детство»:Взрослые дети жертвенных родителей словно лишены права становиться взрослыми. Довольно трудно бунтовать против родителей, которые вяло сопротивляются и просто давят любые импульсы ребенка виной, страданиями и стыдом.Когда ребенок вырастает и пробует отделиться, чтобы наконец слезть с родительской шеи (о чем они открыто мечтали все эти годы), оказывается, что родители снова недовольны. Но они не делают ничего, что позволило бы взрослому ребенку ощутить себя правым и защитить свое право на взросление.Наоборот, жертвенные родители обезоруживают своей беспомощностью, болезненностью и жалким видом. Им очень трудно «бросить одних», как они транслируют. Так что часто при жертвенных родителях дети остаются детьми до самой смерти.Родители впадают в детство и эксплуатируют:Жертвенные родители имеют свойство впадать в детство. Когда они видят, что их повзрослевшие дети становятся способными давать ресурс, жертвенные родители считают вполне естественным пользоваться этим без всякой меры и совести.Они рассуждают примерно так:«Столько трудов было в тебя, сынок, вложено, теперь ты постарайся ради мамочки».Взрослые дети часто обеспечивают вполне дееспособных жертвенных родителей. Но это ещё не всё: они начинают вести себя по-детски и разрушают личную жизнь собственного ребенка, постоянно требуя внимания, словно плачущий младенец. Какая жена будет мириться с тем, что свекровь выдергивает мужа из пастели посреди ночи постоянно, словно плачущий младенец?Самого взрослого ребенка это тоже безмерно раздражает, но жертвенный родитель этого словно не замечает. Он, как ребенок, довел взрослого до белого каления, но свою «конфетку» получил.Настолько тяжела жизнь жертвенных родителей в их восприятии, что с повзрослевшего ребенка обязательно нужно стрясти как можно большую компенсацию за его выращивание и воспитание.Приписывание достижений и зависть:Если ребенок жертвенных родителей чего-то добивается, они склонны приписывать это себе, даже если не имеют к этому никакого отношения. Они способны на сильную зависть к собственным детям в любых сферах.Завидовать дочери за то, что она родилась немного симпатичнее тебя – абсурд? Только не в жертвенной семье. Завидовать сыну за то, что ему не приходится пахать в поле, как когда-то приходилось тебе? Да, в жертвенной семье и такое возможно.ЗаключениеИтак, похоже, что эта семейная традиция – передавать по наследству не столько богатства, сколько этот особый «дар» жизни в состоянии легкой, но неизбывной тоски – успешно перешла к нам. Кто бы мог подумать, что этот «ценный багаж» из родительских страхов, нереализованных желаний и тихого смирения окажется таким «долговечным».Признать, что наши родители, эти уважаемые мастера «жизни как она есть» (и, будем честны, весьма умелые передатчики этого «искусства»), сами были продуктом своих сценариев – это, конечно, первый, такой необходимый шаг.Ведь это так удобно: считать, что все их «почти получилось» и «если бы только…» теперь – наша заслуженная доля.Но вот в чем самая ироничная соль? Они, возможно, были заложниками своих паттернов. А у нас теперь есть эта… слегка надоедливая, но полезная штука под названием «осознанность». Она как бы намекает, что мы можем не продолжать эту семейную сагу о «жизни вполсилы».Мы можем выбрать написать свою собственную историю. Или, конечно, просто листать старую, если так спокойнее. Выбор, как всегда, за нами...
Показать полностью…
У всех нас есть наши любимые враги, наши лучшие враги, так сказать. Они, как правило, олицетворяют наши тени. Если человек причиняет вам какой-нибудь реальный вред, вполне естественно, что вы его ненавидите.
Но если кто-то не приносит вам особого вреда, но вы всё же чувствуете себя безумно раздражённым каждый раз, когда человек входит в комнату, настолько раздражённым, что могли бы запросто плюнуть в него, то можете быть уверены: это ваша тень.
Лучшее решение состоит в том, чтобы сесть и выписать на листочке бумаги характеристики этого человека, а потом посмотреть на этот список и сказать: «Это я».
Я сделала так однажды, когда мне было восемнадцать, и к концу процесса так устыдилась, что лицо моё побагровело, и я вспотела даже. Это настоящий шок – увидеть свою тень.
Помню, как мой личный психотерапевт в начале моей психотерапевтической практики заметил: " Ну, жди клиентов с историей про отвергающую мать".
И он был прав, ведь много часов моей личной терапии были посвящены поиску ответа на вопрос: "Почему ты так поступаешь со мной, мама?"
Почему, ты не слышишь меня, когда я прошу у тебя признания?
Почему тебе не интересно , чем я живу на самом деле ?
Почему ты всегда недовольна моей работой, моими друзьями, мужчинами, детьми, методами воспитания, моим стилем и даже цветом моих волос!?
Почему я не могу найти у тебя поддержки и одобрения , словно ты боишься этим испортить меня?
Почему наши встречи-разговоры либо пусты и формальны , либо заканчиваются ссорой?
Почему я не слышу от тебя этих самых важных слов: " Милая, ты прекрасна, я люблю тебя и горжусь тобой!"?
Что ещё я должна сделать, каких вершин достичь, кем стать, чтобы , наконец, заслужить твою любовь, внимание и признание, мама!?...
Очень часто, только в кабинете психотерапевта случается первый опыт безоценочного принятия нас другим человеком, первый опыт доверия , после долгих лет заморозки своих подлинных чувств и первый опыт осознания своих истинных желаний!
Помню, на одном из сеансов , мой терапевт просто провела рукой по моей щеке, утирая мои слёзы. Я была потрясена. Никогда, понимаете, НИКОГДА моя мама так не делала. Я даже не знала, что так бывает и можно этого хотеть. Придя домой, я обняла мою двенадцатилетнюю дочь, погладила её по лицу и увидела в её глазах тот же восторг. Сейчас для нас с ней это один из самых любимых и важных способов проявления любви и нежности друг к другу. И я рада, что получила в психотерапии этот опыт и смогла поделиться им с моими детьми.
Сейчас ко мне приходят прекрасные молодые женщины, часто успешные, многие из которых сами уже мамы. И, в какой-то момент, из-за череды вопросов, связанных с построением взаимоотношений с мужчинами или с детьми , с самоидентификацией и поиском своих жизненных смыслов, возникает и встаёт рядом с нами фигура мамы. И задыхаясь от боли, эти взрослые дочери задают, так хорошо знакомые мне вопросы. И горько плачут о своей неутоленной детской жажде материнской любви.И раз за разом мы вместе идём всё глубже в эту боль, учимся проживать её , понимать её природу и ищем в себе опоры и силы для Жизни и Любви! Да, это непростой и не быстрый путь. Но только так, через слезы и боль, мы оживаем и взрослеем!
Когда-то, на одном из первых сеансов терапии я сказала своему терапевту: " Тот, кого отвергла собственная мать, легко переживет любое отвержение". Благодаря терапии, я поняла, что всё иначе. И как раз именно тот, кого отвергла мама, переживает отвержение тяжелее всего. И отвергает себя сам! Нужно немало времени и сил, чтобы в конце концов сказать себе: " Я прекрасна. Я люблю себя и горжусь собой"! И поверить в это.
И увидеть маму, такую, какая она есть. И принять свою к ней любовь, и простить.
Еще в детстве нас учили тому, что отказ — это невежливо. Не то, чтобы нам предлагали выбрать какую-то правильную форму для отказа, просто почти внушили, что отказывать, особенно взрослым, считается грубостью и непозволительным для приличного человека поведением.
Конечно, отказ часто вызывает фрустрацию: раздражение, гнев, обиду у того, кому поставили границу. В большинстве случаев он, действительно, неприятен, потому что в глубине души в ответ на наше предложение мы рассчитываем, скорее, на воодушевленное «да».
Боясь расстроить, обидеть, ранить собеседника прямым и ясным посланием, мы начинаем юлить, туманно описывать условия, при которых что-то как бы возможно, кормить его несбыточными обещаниями, оправдываться, объяснять. И нередко случается, что собеседник не понимает, что вы действительно не хотите и продолжает вас продавливать, сподвигая вас пойти ему навстречу.
Хорошо бы разрешить себе считать:
Что «нет» — это не начало торга, не приглашение к дискуссии и не грубость. Это просто точка. Законченная мысль.
Почему мы так боимся отказывать?
Чаще всего — потому что когда-то давно мы усвоили: если я скажу «нет», меня перестанут любить. Мама обидится, папа рассердится, друг отвернется. Ребенок не может рисковать привязанностью, и он учится быть удобным.
Но есть и другой слой. Нам кажется, что, отказывая, мы причиняем другому боль, а причинять боль — «плохо». Мы путаем заботу о чувствах другого с насилием над собой. И тогда наша жизнь медленно заполняется чужими просьбами, чужими ожиданиями и чужими делами.
Но отказ — не нападение на чужое, это способ не отдать ваше: время, силы, желание чего-то другого, нежели то, что вам предлагают. Это тот самый импульс, который говорит: «Я есть. У меня есть свои границы. И я имею право их обозначать».
Как ни странно, если кто-то обижается или бурно реагирует на ваш отказ (он, конечно, имеет право), то это означает, что он не согласен считать ваше вашим и хотел бы заполучить это себе. Но жадным, плохим или равнодушным будет считать вас.
Но говорить «нет» — не о равнодушии или грубости, а об уважении. Сначала к себе, а потом и к другому. Ведь когда мы соглашаемся через силу, внутри копится раздражение, которое рано или поздно прорвется — ядовитым замечанием, болезнью или полным разрывом.
Истинная забота о другом — не в том, чтобы всегда говорить «да», а в том, чтобы наши «да» были искренними.
