- Я помню, как мама однажды нарядила меня цыганкой - платок, бусы, даже грима немного, и мы с ней плясали цыганские танцы, - поведала мне одна взрослая женщина. - Не знаю, что тогда на неё нашло. Она и смеялась-то редко, я привыкла видеть её подавленной. А в тот вечер я сама себе не верила - неужели в доме может быть так хорошо, так расслабленно? Знаете, что больше всего нужно детям, особенно маленьким девочкам?Им нужна достаточно довольная мама - та, которая поделится с ними умением быть довольной жизнью. Просто счастливой матери тут недостаточно. Если счастливая мать живет в своем прекрасном мире, оставив ребёнка на няню, это не сработает. Да и без няни - если мама запирается в комнате с телефоном и там счастлива, ребёнка такой ход вряд ли вдохновит. Он должен вписываться в картину той жизни, которая делает мать достаточно довольной, вот в чём загвоздка. Достаточно довольная мать даёт потрясающий пример. Через неё ребёнок узнаёт, что в этом несовершенном мире можно не просто выживать, но и получать удовольствие - от дружбы, разговоров, цветов на дачной клумбе, от путешествий на поезде, и прогулок за руку. Раз мама умеет так жить - значит, мира можно не бояться. Значит, можно не тратить силы на совладание с тревогой, а просто расти, вольготно и спокойно. Депрессивную мать психоаналитики называют мёртвой. Она и правда мертва как проводник от мира большого к миру маленькому, пахнущему выглаженными простынями и куриным бульоном. Энергия большого мира не проходит через неё, она замкнута на себе и своей внутренней боли, и потому ребёнку тоже не хватает дыхания жизни. Ему душно, он скован в движениях, он берёт на себя непосильную задачу оживить свою мать и, не справившись, получает разрушительный опыт беспомощности. Беспокойная мать учит волноваться. Ей даже не надо ничего объяснять, чтобы тревога стала тем базовым лагерем, из которого зыркаешь по сторонам в поисках надвигающейся беды. Ты не дышишь,ты бдишь, потому что если сегодня был безоблачный день, то к вечеру с лугов потянет не мёдом, а порохом, и мать кивнёт устало - я же говорила. И каждой светлый момент будет восприниматься как предвестник нового несчастья, которое уже притаилось за углом и оскалило мелкие зубки. Мир враждебной матери состоит из супостатов, и каждый хороший на первый взгляд человек однажды пополнит их число. Доверять глупо, ладить невозможно, привязываться всей душой опасно, потому что, привязавшись к потенциальному врагу, ты и сам становишься немного чужим, а мама чужих не любит. Да и своих - не всегда. Только если очень лояльны, если не показывают своё подозрительное нутро, а только маску всем довольного и безобидного зайчика. Гляди, мама, какая я хорошая. Несчастная мать всякий раз несчастлива по-разному. Её жалко до слёз в подушку, но плакать надо тихо, чтобы маме не стало ещё хуже. Ей всегда хуже, чем остальным, это главное правило дома. Второе правило предписывает не веселиться. Весёлое лицо полагается снять в прихожей, чтобы не оскорблять им материнское несчастье, и переодеться в микс соболезнования и бесконечной сервильности. Ибо что бы ребёнок ни делал и ни говорил, расстройство его матери будет только нарастать. И совсем иначе, когда мать довольна и готова делиться. Она может варить борщ, кайфуя от процесса, а ребёнок будет копошиться рядом, и это будет лучшее в мире время и лучшая любовь. Или вот уборка, которая круче праздника. Вымыть пол настоящей шваброй, рассадить плюшевых медведей, и мама скажет - ну, посмотри же, как стало классно, как мне нравится наводить с тобой порядок. Не развивать моторику, не готовить к школе, а просто плавать в своём довольстве - расслабленно, нежно, доверяя тому, что мир не даст утонуть. Клянусь, ни один иной опыт в мире не дарит столько права быть и утверждать самое себя. Ребёнок видит мир через мать - пока только так, и её взгляд, её выражение лица - это метафора творящегося за стенами дома. Если бы ребёнок имел возможность назвать словами то, что происходит в его душе, он бы, наверное, сказал вот что: “Мама, мне по-настоящему хорошо, когда хорошо тебе - настолько, что ты разделяешь со мной своё удовольствие и беззаботность.Тогда я чувствую, что и сам смогу вырасти стойким”.Та женщина, которая вспоминала свой внезапный “цыганский” вечер, говорила, что всё своё детство старалась сделать маму довольной. В ход шли пятёрки, послушание, утаивание своих детских горестей - всё ради лишней улыбки на любимом лице. Но тщетно. Позже ей пришлось пройти огромный путь, чтобы научиться быть довольной самой и не корить себя за то, что не получается “оживить” своего самого родного человека. Впрочем, ни одному ребёнку это не по плечу. Быть довольным - это задача взрослого человека. Достаточно довольная мать даёт опыт того, что:* можно болеть и поправляться, и это - нормальная часть жизни;* можно ссориться и ужасно сердиться друг на друга, но любовь при этом никуда не уходит;* можно быть великодушным;* можно сталкиваться с большими проблемами, не разрушаясь и не утрачивая опоры на себя;* можно любить непохожесть;* можно посмеиваться над тем, что пугает, и тогда страх становится выносимым;* можно сегодня шиковать, а завтра пить чай без конфет, и это тоже нормальное течение жизни;* можно переживать утраты и плакать навзрыд, а потом снова находить поводы для радости;* можно иметь разные взгляды и всё равно быть близкими;* можно быть несовершенной, и жизнь всё равно будет к тебе милосердной.

Пока нет комментариев

Когда мы произносим словосочетание «инженерная психология», перед мысленным взором многих до сих пор возникает картина, достойная пера раннего фантаста или сухого прагматика-психотехника начала XX века: человек за пультом, мигающие лампочки, стрелки приборов и задача психолога — подогнать бедного человека под безжалостный ритм машины. Сделать его быстрым, точным, безошибочным. Сделать его функцией.Но позволительно ли нам, психологам, смотреть на человека как на придаток машины? Не есть ли это предательство самой сути нашей науки? Техника — это не просто совокупность артефактов из металла и кремния. Техника, есть кристаллизованная, экстериоризированная деятельность человека. В каждом рычаге, в каждом интерфейсе, в каждой строчке кода застыла человеческая мысль, человеческая воля и, если угодно, человеческая душа. И когда современный оператор садится за терминал сложной системы, происходит не просто «обмен информацией». Происходит встреча двух образов мира: того, который заложен в машину творцом-инженером, и того, который живет в сознании человека.Трагедия значений и утрата смысловГлавная проблема современной techno-сферы лежит не в плоскости эргономики кнопок или цвета шрифтов на мониторе. Она лежит в плоскости смыслообразования. Известно, что сознание человека оперирует двумя фундаментальными категориями: значением (общественно-историческим знанием, алгоритмом, логикой системы) и смыслом (личностным переживанием, отношением человека к миру). Машина по своей природе бездушна: она оперирует исключительно значениями. Она знает, что нажатие красной кнопки означает «закрыть клапан». Но машина не ведает смысла этого действия. Смысл рождается только в живом сознании: для одного это рутинная операция, для другого — спасение города от катастрофы, для третьего — акт профессионального творчества.Кризис современной культуры и техники заключается в их тотальном расхождении. Технократическая цивилизация навязывает человеку мир, перенасыщенный значениями, но обедненный смыслами. Когда интерфейс сложной системы (будь то атомная станция или социальная сеть) выстроен так, что скрывает от человека последствия его действий, происходит отчуждение. Человек превращается в слепого исполнителя алгоритмов. Он нажимает кнопки, но его живое движение угасает, его сознание сужается до размеров экрана монитора. Именно здесь, в точке утраты смысла, рождаются техногенные катастрофы. Ошибается не «человеческий фактор». Ошибается система, которая лишила человека права на осмысленное действие, превратив его образ мира в плоскую схему.Машина как функциональный орган и культурный артефактИнженерная психология должна перестать быть наукой об «адаптации человека к машине». Ее подлинная миссия — гуманизация техники. В процессе деятельности машина становится для человека функциональным органом. Подобно тому, как слепой ощущает мир не рукой, а кончиком трости, оператор ощущает реальность через интерфейс системы. Но трость проста и прозрачна для сознания. Современные же информационные системы часто становятся непрозрачной стеной, искажающей реальность. Как же преодолеть это отчуждение? Ответ кроется в культуре. Техника не существует вне культуры, она есть ее материальное воплощение. Гуманизация машины означает, что при ее создании инженер и психолог должны опираться не только на законы кибернетики, но и на законы искусства, литературы, этики. Хороший интерфейс — это не тот, который минимизирует время реакции. Хороший интерфейс — это тот, который поддерживает диалог с человеком. Тот, который уважает его интеллект, оставляет пространство для творчества, позволяет переживать чувство сопричастности к общему делу. Машина должна быть не надзирателем, а партнером, расширяющим границы человеческого «Я».Возвращение к живому человекуСознание не дано нам изначально, его нужно постоянно «натягивать», совершать усилие по его удержанию. Техника должна помогать человеку в этом усилии, а не снимать его, превращая нас в пассивных потребителей.Инженерная психология будущего — это гуманитарная дисциплина. Это наука о том, как сохранить в человеке Человека в условиях тотальной машинизации. Это поиск таких форм предметного мира, которые не калечили бы душу, а развивали ее. В конечном счете, проблема культуры и техники сводится к древнему, как мир, вопросу о свободе. Будет ли машина клеткой, построенной из алгоритмов и поведенческих паттернов, или она станет крыльями, позволяющими человеческому духу подняться к новым смыслом? Ответ на этот вопрос зависит не от кремниевых чипов. Он зависит от того, какой образ мира мы, творцы и пользователи, носим в себе.

Пока нет комментариев

.....Культ работы: почему мы разучились выключаться?«Работай, чтобы жить» — учили наших родителей. «Живи, чтобы работать» — усвоили мы. Сегодня это не просто фраза, а негласная норма. В современном мире карьерные достижения стали главной ценностью. Мы оцениваем себя и других по должности, зарплате, количеству проектов. При этом многие говорят: «Я не живу, я работаю». Но почему-то не признают, что работа — это тоже часть жизни. Огромная, часто съедающая всё остальное.

Парадокс современного человека

Мы хотим высоких достижений, но при этом не хотим работать. В соцсетях пропагандируют «лёгкие деньги», «работу мечты», «пассивный доход», «жизнь в кайф». Блогеры обещают, что можно успевать всё и при этом отдыхать на Бали. А если у тебя не так — ты неудачник, ты просто не умеешь организовывать время.Это создаёт двойное давление: с одной стороны, ты должен пахать, чтобы быть успешным. С другой — должен делать это легко, играючи, без напряжения. И не дай бог признаться, что ты устал. За это — осуждение.

Откуда взялся культ работы?

Мы выросли в культуре, где продуктивность = ценность человека. Ещё в школе нас учили: «сделал уроки — можешь гулять». Отдых нужно заслужить. Потом институт, потом работа — везде та же логика. Соцсети довершили картину. Мы видим только «успешные успехи», сравниваем свою уставшую жизнь с отфотошопленной реальностью других — и проигрываем.

Выгорание как закономерный итог

В этом сопротивлении жить невозможно. Работать, когда ты одновременно должен и пахать, и получать удовольствие — это шизофреническая установка. Мозг не выдерживает двойных посланий. В итоге — выгорание. Апатия. Цинизм. Чувство «белки в колесе».

Что делать?
- Признать, что работа — это часть жизни, а не вся жизнь.
- Перестать стыдиться усталости.
- Отказаться от погони за «лёгкими деньгами».
- Научить себя выключаться — ритуал «закрытой двери».
- Легализовать «ничегонеделание».
- Если не получается — обратиться к психологу.

Резюме

Мы живём в эпоху противоречий. Чтобы не сломаться, нужно честно признать: работа — часть жизни. И если вы не выключаетесь, вы выгораете. Позвольте себе передышку.

И добавлю экзистенциальную каплю...

Жизнь — конечная штука. Мы знаем это умом, но редко чувствуем сердцем. А между тем каждый день, который мы проводим в бессмысленной гонке, — это день, который мы не вернём. День, когда можно было погулять с детьми, почитать книгу, просто побыть в тишине или сделать что-то, что давно откладывали «на потом».

Никто на смертном одре не вспоминает, сколько проектов он сдал вовремя. Там вспоминают другое: обнимали ли достаточно, успели ли сказать «люблю», жили ли по-настоящему.

То, чем мы наполняем свои дни — это наш ежедневный выбор. Выбор, который мы делаем не один раз в жизни, а каждое утро. Можно выбирать работу как единственный смысл. А можно — как часть смысла, наряду с теплом, отдыхом, отношениями, тишиной, радостью.

Вы не обязаны выпрыгивать из клетки сегодня. Но вы можете начать замечать, из чего сотканы ваши дни. И спросить себя: «А это действительно то, чем я хочу наполнить свою короткую жизнь?»

Автор: Валентина Габай, практикующий психолог

Пока нет комментариев

Если вы не влюблены в обыденность, вы консервируете себя в бесконечный маринад ожидания особенных условий, редких праздников и сомнительных источников высокоградусного счастья...
Всему этому тоже есть место, но не в обмен на тихую радость спокойно прожитого дня.
И пусть в дне этом может оказаться своя грусть и свои слёзы, он не имеет цены, потому что свидетельствует нашему земному пребыванию и нашей возможности внести свою искреннюю кроху в общее поле создания, противостоящего любому разрушению.
Замечаете ли вы эти тонкие тени от едва взошедшего солнца? Замираете ли от красоты пузырчатого кипятка, превращающего сухую чайную траву в восхитительный напиток жизни?
Звучите ли вместе с первым мартовским дождём?
И выбираете ли вы продолжать и продолжаться даже в самых горьких доказательствах слишком пёстрой жизни, вмещающих в себя и всё то, от чего любить её очень легко, и всё то, что побуждает оспорить её частую несправедливость?


Выбирайте.


Пожалуйста, выбирайте.


И дышите.

Пока нет комментариев