Екатерина Полянцева

НЕ ВО ВСЕМ ВИНОВАТЫ МАМА С ПАПОЙ. ИНОГДА – ЕЩЕ И БАБУШКИ С ДЕДУШКАМИ!
(ИЛИ ОБ ЭПИГЕНЕТИКЕ СТРЕССА)


- Ты знаешь, это так грустно. Но почему мне это слышится таким знакомым?... – задумчиво сказал мне сын когда я рассказала ему одну непростую историю из своего далекого детства.
- Наверное, это эпигенетика, - предположил муж (он биолог, но иногда, кажется, просто любит выдумывать смешные слова 🙂).
- ??? – спросила я.
- Ну, знаешь, сейчас становится понятным, что потомство организмов, подвергшихся стрессу, уже быстрее приспосабливается к подобному стрессу, чем их родители (и еще быстрей тех, кто такого стресса в глаза не видал). И даже потомство потомства сохраняет это свойство – ему тоже этот стресс как будто откуда-то «знаком». Никаких новых генов не появляется – просто имеющиеся работают в новом режиме. Это и есть эпигенетика – то есть «над»-генетика – такая себе тонкая настройка работы генов в ответ на разные внешние и внутренние сигналы вроде стресса и передача этих настроек из поколения в поколение.
- Да ладно?!.. – обалдела я и решила, что надо учить матчасть.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Итак, докладываю: стресс.
Он может быть обычным – ну стресс и стресс, с кем не бывало: это напряжение в психике и/или теле, вызываемое, например, несоответствием происходящего тому, что мы ожидали. Хотели успеть – опоздали, хотели вписаться в компанию – облажались, хотели помочь – были посланы, хотели избежать скандала – были заподозрены в равнодушии/малодушии/отсутствии эмпатии/избытке эго или в чем угодно еще. У каждого список свой. Но важно то, что при «обычном» стрессе – по прошествии некоторого обозримого времени (опять же, у каждого своего) – мы восстанавливаемся и идем жить дальше как ни в чем ни бывало. Ну – хорошо – почти как ни в чем ни бывало.
А бывает по-другому. Стресс может быть травмирующим – когда испытываемое нами напряжение столь велико, что буквально «выбивает пробки». В этом случае нарушается некая слаженность работы организма и под угрозу ставится работа не только психики, но и, например, провоцируются проблемы с сердечно-сосудистой системой, желудочно-кишечным трактом, инициируется ревматоидный артрит и некоторые виды рака (Qureshi et al., 2009). И жить как ни в чем ни бывало (или хотя бы почти как ни в чем ни бывало) уже не выходит. Даже если мы самые что ни на есть законченные стоики и оптимисты.
Если посмотреть на молекулярном уровне, то при травмирующем стрессе нарушается слаженность работы каскада «гипоталамус – гипофиз – надпочечники». В нормальном режиме при стрессе гипоталамус («волшебное» место в мозге, где встречаются нервная и гормональная системы) выделяет кортикотропин-рилизин гормон (КРГ); КРГ стимулирует гипофиз («главную» железу в организме, которая регулирует все другие железы) выделять кортикотропный гормон (КТГ); КТГ, в свою очередь, стимулирует надпочечники («рядовые» железы) выделять кортизол (Jawaid et al., 2018). Как и большинство «правильных» процессов в организме, в нормальном случае этот гормональный каскад саморегулируется отрицательной обратной связью: когда кортизола становится много, гипофиз получает условный сигнал («горшочек, не вари!») и перестает вырабатывать КТГ. Подобная отрицательная связь существует и между концентрацией КТГ и выработкой гипоталамусом КРГ. В нормальном случае это происходит именно так.
При травмирующем стрессе все иначе: приходит конец нормальной саморегуляции, рушится обратная связь, гормоны перестают тормозить собственную выработку, и кортизол может присутствовать в ненормальных количествах (de Kloet et al., 2006).
Точно не известно, но можно предположить, что именно вот в этом аларм-режиме – когда каскад «гипоталамус – гипофиз – надпочечники» выведен из строя – и запускаются эпигенетические механизмы регуляции генов. Основной такой механизм – это метилирование/демитилирование ДНК, то есть навешивание/снятие молекулярных «меток» на определенные гены, так что их «работа» соответственно тормозится или усиливается. «Цель» всего этого – максимально проявить те гены, которые могут нам помочь справиться с травмирующим стрессом, и/или заставить замолчать те из них, которые могут нам в этом помешать. Таким образом наш организм как будто экстренно «латает» выжившую из ума систему так, чтобы наше поведение в ответ на травмирующее событие имело шансы измениться, а мы – все-таки выжить. Я не люблю эксперименты на животных, но в данном случае кажется уместным упомянуть, что одно из них показало, что у мыши, брошенной плавать в ледяной воде, происходит метилирование нескольких специфических генов в зубчатой извилине, которые регулируют соответствующую поведенческую реакцию (Saunderson et al., 2016).
Интересно в этих экстренных «латаниях» не только то, что они происходят быстро, но и то, что сохраняются надолго: эта новая «зачищенно-забинтованная» ДНК – а она такая и в половых клетках тоже – имеет немалые шансы передаться в следующие 2-3 поколения даже после всех очисток и обнулений наносного негенетического материала, происходящих на фазе оплодотворения. Это непосредственно показано на животных (Таблица 1 у Jawaid et al., 2018) и опосредованно – через поведенческие проявления потомков травмированных родителей – на людях (Таблица 2 там же).
Кроме того, известно (Gapp et al., 2014), что последствия «впечатываются» в нас прочнее, если травмирующий стресс пришелся на пренатальный, ранний постнатальный или подростковый период – тогда, когда наш мозг более пластичен, стресс-регулирующая система незрела, и нейро-гормональная динамика сильна. Такие выводы подтверждены экспериментальными исследованиями на мышах (не буду их цитировать, ну их). На людях проверить это непосредственно не просто – потому, что вскрывать нам мозг в этих целях пока еще считается негуманным и запрещено какой-то конвенцией.
Но одно обширное исследование на людях (Vagero & Rajaleid, 2017) сколь возможно минимально опосредованно показывает, что травмирующий стресс может передаваться через поколения. Его авторы исследуют базу данных почти 800 тысяч детей, примерно 5% родителей которых в своем детстве или отрочестве (от 0 до 17 лет) пережили смерть своих отца или матери. То есть за травмирующий стресс родителя в исследовании априори принимается потеря его/ее отца или матери в детском или отроческом возрасте, а за свидетельство «памяти» травмирующего стресса родителя у ребенка – преждевременность его (ребенка) родов. Результаты говорят о том, что риск рождения у недоношенного ребенка статистически значимо повышен у мам, которые пережили смерть своего родителя в возрасте 0-2 либо 13-17 лет, и у пап, переживших смерть родителя в возрасте 8-12 лет.
Понятно, что и этому результату есть что предъявить.
Например, что пути передачи материнского стресса могут быть не эпигенетическими, а, например, поведенческими. Да и вообще – не умер ли родитель родителя (не важно, отца или матери) от некоторого генетического заболевания, носителем которого он – родитель – тоже является и которое повлияло на преждевременность родов его ребенка?
И все же. Кажется, прагматически верно поверить в то, что у людей все как у мышей: что травмирующий стресс провоцирует эпигенетические изменения и что эти изменения могут быть переданы следующим – не травмированным непосредственно – поколениям. Поверить для того, чтобы попробовать уменьшить негативные последствия такого стресса для себя и своих потомков. Тем более, что пробовать, кажется, есть что.
Эксперименты на тех же мышах (честное слово, мы много им должны!) говорят о том, что такое в принципе возможно посредством так называемого обогащения среды (environmental enrichment) – насыщения жизненного пространства всячески разнообразными стимулами – которое обращает вспять эффекты метилирования ДНК травмированных особей и препятствует передаче эпигенетических изменений их потомству (Gapp et al., 2016). Как именно работает это противоядие на молекулярном уровне – пока не очень понятно. Но известно то, что в мозге происходит что-то интересное (см. картинку ниже – она из статьи Vive et al., 2020).
Так выпьем же за то, чтобы временная неполнота наших знаний не мешала каждому из нас найти свою обогащенную среду, и долой передачу эпигенетических изменений!


Наталья Рыбникова


Библиография:
Qureshi SU, Pyne JM, Magruder KM, Schulz PE, Kunik ME. The link between posttraumatic stress disorder and physical comorbidities: a systematic review. Psychiatry Q. 2009;80(2):87–97.
Jawaid, A., Roszkowski, M., & Mansuy, I. M. Transgenerational epigenetics of traumatic stress. Progress in molecular biology and translational science. 2018; 158:273-298.
de Kloet CS, Vermetten E, Geuze E, Kavelaars A, Heijnen CJ, Westenberg HGM. Assessment of HPA-axis function in posttraumatic stress disorder: pharmacological and non-pharmacological challenge tests, a review. J Psychiatr Res. 2006;40(6):550–567.
Saunderson EA, Spiers H, Mifsud KR, et al. Stress-induced gene expression and behavior are controlled by DNA methylation and methyl donor availability in the dentate gyrus. Proc Natl Acad Sci USA. 2016;113(17):4830–4835.
Vagero D, Rajaleid K. Does childhood trauma influence offspring’s birth characteristics? Int J Epidemiol. 2017;46(1):219–229.
Gapp K, von Ziegler L, Tweedie-Cullen RY, Mansuy IM. Early life epigenetic programming and transmission of stress-induced traits in mammals: how and when can environmental factors influence traits and their transgenerational inheritance? Bioessays. 2014;36(5):491–502.
Gapp K, Bohacek J, Grossmann J, et al. Potential of environmental enrichment to prevent transgenerational effects of paternal trauma. Neuropsychopharmacology. 2016;41(11):2749–2758.
Vive, S., af Geijerstam, J. L., Kuhn, H. G., & Bunketorp-Käll, L. Enriched, task-specific therapy in the chronic phase after stroke: an exploratory study. Journal of Neurologic Physical Therapy. 2020; 44(2):145-155.

Пока нет комментариев

«Все, больше не могу», — подумала я в понедельник. Батарейка села. Ноябрь был энергичный, декабрь — просто невыносимый. Работа, работа, работа. Бесконечное общение с людьми. Подсчитав, сколько денег я теряю, не работая с 19.00 до 24.00, я слегка психанула, а потом решила: время — это та роскошь, которую я должна себе подарить. В конце 2015-го я думала про наступающий год, что он будет сложным. Я только что развелась, разменяла квартиру, от всего этого со мной случился нервный срыв, к тому же бойфренд ушел с работы, где перестали платить, мой банковский счет распотрошили все эти риелторы и налоги на продажу недвижимости... А курс рубля при этом пал так низко, что вставать с кровати, увы, все равно приходилось. В прошлом декабре все были грустные и озабоченные. «Да, привет, я перезвоню, ладно?» — такие были разговоры вместо долгих задушевных бесед. В какой-то момент я поняла, что с другом таким образом общаюсь уже месяца два — мы честно перезваниваем, чтобы услышать уже с другой стороны: «Я наберу попозже, ок?» Некоторых друзей я вижу только в фейсбуке: они так заняты, что редкие часы отдыха тратят лишь на сон. Время вдруг стало такой же осязаемой величиной, как деньги — когда оно появлялось, я думала, на что его потратить: отоспаться, или пойти на вечеринку, или пообниматься с мужчиной. В гости все стали приезжать после десяти вечера — до этих пор работали, работали, работали. Еще год назад я могла себе позволить сделать в месяц пару проектов, почувствовать себя чудовищно усталой — и уехать в Португалию отдыхать на пару недель. А то и дольше, если хорошо пойдет. Сейчас я расцениваю такие поступки как невиданную роскошь. Друзья тоже редко позволяют себе долгие каникулы — никто больше не путешествует «пока не кончатся деньги» (видимо, кончаются они очень быстро). Чтобы поддерживать более-менее привычный образ жизни, нам нужно все больше времени. И парадоксальным образом нам не хватает его на себя. На то, чтобы привести в порядок и тело, и мысли, чтобы ощутить удовольствие от жизни. Один продюсер рассказывал историю о музыканте Анатолии Крупнове. На пике славы у него должен был быть тур по множеству городов, но перед самым стартом тот неожиданно исчез с радаров. Его искали две недели, а потом кто-то доложил, что Крупнова видели в Крыму. Загорает, отдыхает. Жив-здоров. Человек просто устал — и забил на все. Уехал делать себе приятное, а не неприятное. Наверное, эта история экстремальная, но по сути ясная и мудрая: надо уметь скинуть с себя ответственность (даже перед самим собой), разрушить рутину, сделать что-то наперекор здравому смыслу, но навстречу своим желаниям. Мы же все делаем на бегу. Какая-то бесконечная спешка ради не очень определенных целей. Человек выходит на обед среди рабочего дня — быстро запихивает в себя «специальное предложение», запивает компотом — и обратно в контору. И так каждый день. Без особого удовольствия. А я так люблю длинные средиземноморские обеды, когда люди выходят не просто поесть, а получить кайф. Они берут вино, едят медленно, общаются вволю. Может, они жертвуют своими рабочими часами и своими заработками, но зато они не забывают, что жизнь — это радость, а не печальная юдоль. «Да забей ты на все, дай себе передышку», — говорю я другу, уже серому от усталости. «Если я три дня за свой счет, то я столько-то теряю», — подсчитывает он. «А что ты находишь? — думаю я. — Ну, отработаешь, заработаешь, и что? Будешь потом трупом лежать весь законный оплаченный отпуск?» Жизнь — сплошные траты. Мы понимаем это, когда речь идет о тратах на одежду, еду, отпуск. Но ведь наше свободное время — это очень нужное нам приобретение. Люди настолько загнались, что сейчас многие с ужасом думают: «Боже, почти три недели каникул! Что мне с этим делать?» А мне кажется — мало. Надо больше. Чем больше свободного времени, тем больше смысла появляется из тех материй, про которые все уже забыли. Ничего не делать — это очень даже делать что-то. Но лишь в том случае, когда о любой свободной минуте ты не думаешь как о времени, которое нужно провести с пользой, и когда тебя не жжет изнутри чувство вины, что ты балбесничаешь, «а ведь в это время мог бы…» Нам уже кажется, что время надо тратить рачительно, не позволять себе лишнего, откладывать это время на черный день. Мы прямо как кальвинисты какие-то, для которых вторые штаны — несусветная и стыдная роскошь. Вот мне звонят люди по работе в одиннадцать вечера — и еще предлагают встретиться в воскресенье, обсудить дела. У меня прямо мозг взрывается: они что, не устают и не спят? У них нет режима «отдых»? Что вообще ими движет и как они расслабляются? У меня такое ощущение, что эти люди у меня воруют. Это мое свободное время, которое я себе заработала. А они его занимают — и не отдают потом никогда. На самом деле это замкнутый круг. Одна подруга устроилась на очень сложную работу, которая давала ей возможность полностью перестроить квартиру. В итоге она отказалась от первоначального дизайн-проекта — и выбрала тот, что в три раза дороже. То есть она на работе света белого не видит, но решила еще поглубже закопаться, потому что эта изнурительная работа обесценила ее мечты. А оно того стоит? Может, немного свободы — это лучше, чем какой-то там особенный мрамор? Что потом делать с мрамором — ложиться на него и целовать? Может, лучше все-таки мужчину, которого можно подцепить, если ходить куда-либо кроме офиса? Понятно, что каждый сам для себя решает, чего стоит его жизнь — дубового паркета или чувственных удовольствий. Но готов ли этот каждый всю жизнь провести впопыхах, не слезая с телефона даже во время секса (если, конечно, есть время на секс) и просыпаясь среди ночи с криком: «Я забыл подписать договор!» Видимо, это тоже очень клевая и насыщенная жизнь — просто от нее вылезают волосы и приходится закидывать в себя антидепрессанты, а так-то да, все хорошо, просто отлично. Я не буду настаивать и агитировать — у меня уже праздники. И продлятся они, пока не кончатся деньги, потому что, знаете, деньги я еще как-нибудь заработаю, а вот время — нет. Оно для меня бесценно и неповторимо, и я хочу его потратить так, чтобы просыпаться поздно и с улыбкой, а засыпать с ощущением, что прожит еще один бессмысленный и восхитительный день.

Пока нет комментариев

Нет Ничего Невозможного. Мы взрослые. Научиться говорить «НЕТ» возможно. Со мной так нельзя! Размытые личные границы - это не врожденный дефект и не приговор, а следствие выученных моделей поведения.


✨Хорошая новость в том, что границам можно научиться в любом возрасте через самоосознание, терапию и постепенную практику отстаивания своих прав и потребностей. (Текст большой, и работа с такими запросами также длительная)


✨Но игнорировать причины «размытых» личных границ невозможно. Их нужно увидеть. И это возможно в терапии.


✨Многие люди просто не знают, что это такое. Их не учили, что они имеют право говорить «нет» без чувства вины. Иметь свое мнение, отличное от мнения других. Требовать уважительного отношения. Заботиться о своих потребностях так же, как они заботятся о чужих.


➡ Самая частая причина - семья и воспитание. Именно в семье мы впервые узнаем, что такое «Я» и где проходят его границы.


Игнорирование детских границ. Если родители постоянно перебивали ребенка, входили в комнату без стука, читали его дневники, не считали важными его чувства («не плачь, это ерунда»), то у ребенка не формируется представление о том, что его границы имеют ценность.


Любовь и внимание давались не просто так, а за что-то: «Будешь хорошо учиться — буду тебя любить», «Не зли маму, а то я на тебя обижусь». Человек с детства усваивает, что для того, чтобы его любили, он должен отказываться от своих желаний и потребностей в угоду другим.


Родительская роль наоборот. Когда ребенок вынужден быть «родителем» для своего эмоционально незрелого папы или мамы (например, выслушивать их проблемы, утешать). В такой ситуации его собственные границы и потребности просто не учитываются.


Гиперопека. Родители, которые все решают за ребенка, лишают его возможности понять свои собственные желания, сделать ошибку и нести ответственность. В итоге человек вырастает без понимания, чего же он хочет на самом деле.


➡ Психологические травмы и негативный опыт.


Травма отвержения или насилия. Физическое, эмоциональное или сексуальное насилие — это тотальное нарушение границ. Жертва такого опыта часто учится «исчезать», чтобы выжить, и ее границы разрушаются.


Буллинг в школе. Чтобы вписаться в коллектив и избежать травли, ребенок может начать подстраиваться под обидчиков, игнорируя свои чувства и принципы.


Токсичные отношения. Постоянное обесценивание, манипуляции и газлайтинг со стороны партнера или друга могут систематически разрушать и без того неокрепшие границы.


➡ Страхи.
За размытыми границами почти всегда стоит сильный страх.
Страх конфликта: «Лучше я промолчу, чем устрою ссору».
Страх одиночества: «Если я буду отстаивать свои интересы, меня все покинут».
Страх быть «плохим» и меня могут отвергнуть.
Страх неодобрения: Жажда получить похвалу и признание от других любой ценой.


👉Как это выглядит на практике?


Человек с размытыми границами не может отказать, даже когда это ему в ущерб.
Постоянно оправдывается и извиняется.
Берет на себя вину за проблемы других.
Позволяет другим нарушать его физическое или эмоциональное пространство.
Ждет, что другие догадаются о его потребностях, вместо того чтобы озвучить их.
Легко поддается манипуляциям.
Чувствует себя истощенным после общения, потому что его «энергетический ресурс»постоянно истощается другими.

Пока нет комментариев

ВОПРОС: «Если подруга звонит в любое время суток, и буквально «сливает» на меня все свои эмоции, и не всегда «позитивные». Чем же отличается открытость от эмоционального слива?»
👉Это вопрос эмоциональных границ.
1. Открытость - это осознанное выражение чувств. Человек понимает что с ним происходит, и говорит об этом спокойно, уважительно, с желанием быть в контакте. Это про честность и ответственность за свои эмоции.


2. Эмоциональный слив - это сброс напряжения без контакта. Когда накопилось слишком много и ты взрываешься, кричишь, обвиняешь, жалуешься бесконечно. Это облегчает тебя, но может перегружать другого и разрушать диалог.


3. Открытость предполагает границы. Ты делишься своими переживаниями, но не перекладываешь ответственность за них на другого. Ты не говоришь: «мне трудно», а ты не понимаешь, как мне плохо».


4. Эмоциональный слив часто возникает после долгого подавления. Когда долго молчишь и сдерживаешься. Эмоции прорываются резко и неуправляемо. Чтобы избежать этого, важно говорить раньше - до того, как «накроет».


5. После открытости остаётся близость, после слива - усталость. Открытый разговор может быть непростым, но он сближает.


6. Эмоциональный слив часто оставляет чувство вины, раздражения или отдаления.


👉Что с этим делать:
Учиться замечать, когда эмоции начинают накапливаться, и говорить о них до того, как они станут невыносимыми.


Быть в контакте - значит выражать чувства, а не сбрасывать их на других. Это требует практики, но даёт настоящую близость и устойчивость в отношениях.

Пока нет комментариев