Алина Калинова
Сегодня
Помню, в седьмом классе играла на школьном вечере мелодию из фильма «Историю любви». Тональность – до минор с тремя костлявыми бемолями, вечно путающимися под пальцами. На стареньком фортепиано - две стертые клавиши и западающая черная, ближе к бакенклёцам. В зале – ни одного свободного места. За окном разорившаяся осень и небо, съежившееся под натиском нутовых звезд. Что я тогда знала о любви? Что у Вадима из десятого класса ямочки на щеках, а Яша лучше всех выполняет штрафной бросок? Что у Коли - фирменные джинсы Montana и его тройную строчку можно заметить с последней парты, а круглый отличник Миша похож на Минаева? Любовь тогда представлялась исключительно романтичным, обветренным, ускользающим чувством, а еще прозрачным, как горшок для орхидей.
Как-то раз урок литературы заменяла большеглазая учительница с короткой стрижкой. Не помню, о чем говорили. Возможно, обсуждали любовь Мавки и Лукаша, но в один момент женщина замолчала и подошла к окну. Потрогала сквозящую раму и стекло с отголосками мороси, а потом рассказала об рок-опере «Юнона и Авось». Мы, понятное дело, о ней не слышали.
Все началось с того, что Николай Резанов – дипломат, путешественник и предприниматель, уважаемый и уже немолодой по тем временам человек (42 года) прибыл в Калифорнию за беконом и бобами. На Аляске заканчивалось продовольствие и требовалось пополнить запасы муки, картофеля, кофе, сушеных яблок и персиков. Предприниматель приплыл из ледниковой земли, пропитанной темными зимами и коренастыми туманами, а встретил желтое солнце, миндальные сады и самую красивую девушку на планете. Дочери коменданта на тот момент исполнилось пятнадцать лет, и между молодыми людьми зародилось нежное чувство. Они обручились, воодушевленный Резанов снабдил Аляску бобами и отправился за разрешением на брак с католичкой. Вот только заболел и помер в пути.
Комендантская дочь ждала, отворачиваясь от тревожных слухов. Отрицала смерть любимого год, два, тридцать пять лет. Встречала корабли в надежде что именно сегодня прибудут парусники «Юнона» и «Авось». Зажигала предрассветные свечи. Когда силы иссякли, дала обет молчания и ушла в доминиканский монастырь. Молилась за упокой души жениха еще долгих два десятилетия.
Шло время. Аляска с синей зимы переходила на минутное лето, а в Калифорнии разбивались все новые и новые виноградники. Спустя полторы сотни лет землю с могилы вечной невесты привезли к Резанову и возложили к подножию белого креста, исписанного трогательными фразами. Перед смертью дипломат успел попросить отчеканить с лицевой стороны - «Я тебя никогда не забуду», с тыльной – «Я тебя никогда не увижу».
С тех пор я искала именно такую любовь. Болезненную, невозможную, изнуряющую. Обязательно запретную и патологическую. Как в книгах «Вам и не снилось», «Дневник памяти» и «Одиночество в сети». Чтобы болели скулы, чакры и легочные клапаны. Чтобы саднило в плечах, падало от любовного стресса зрение, давление и жизненный тонус. И только лет десять назад поняла, что любовь не такая. Все эти скулы, клапаны и меланхолии свидетельствуют о душевной болезни, но никак не о теплом, окрыляющем и бесконечно счастливом чувстве.
Мы ищем безопасность вовне — в крепких стенах, надежных людях, стабильной работе. Но самый древний договор о нашей защите заключен не с миром, а с самим собой. И валюта в этой сделке — не деньги, не слова, а вещество. Молекула эндорфина. Ваше бессознательное не «работает на эндорфин». Оно — хитрый фармацевт и строгий бухгалтер в одной лаборатории. Его главная задача — не счастье, а выживание системы под названием «вы». И эндорфин — его главный инструмент для управления вами, его химический кнут и пряник. Почему именно эндорфин? Потому что он — ложь, которая спасает.Его первая и главная функция — обезболивание. Физическое и психическое. Когда предкам нужно было бежать с раздробленной ногой от саблезубого тигра, сознание должно было быть свободно от паники и шока. И бессознательное выпускало во внутреннюю сеть этот опиат, позволяя телу игнорировать сигналы разрушения ради спасения целого. Сегодня тигры — иные. Это унизительный разговор, от которого сжимается желудок. Это чувство брошенности, от которого немеет грудь. Это ежедневное насилие над собой на нелюбимой работе. И здесь в дело вступает та же аптека. Чтобы вы выдержали невыносимое напряжение, бессознательное может предлагать вам свою «услугу»: сделать реальность менее острой, менее болезненной. Оно не решает проблему. Оно колет вам химическую анестезию, чтобы вы могли продолжать в ней жить. Как оно это делает? Через систему вознаграждения и зависимости.Бессознательное учится. Оно запоминает, какие действия и мысли — пусть даже разрушительные в долгой перспективе — дают сиюминутное облегчение, снижая уровень кортизола (гормона стресса) и вызывая эндорфиновый отклик. И начинает подталкивать вас к ним, как дрессировщик. Это и есть та самая «химия». Вы прокручиваете в голове старый конфликт, в сотый раз доказывая свою правоту воображаемому оппоненту. Это больно? Да. Но для бессознательного это контролируемая боль. Она предсказуема. Она знакомее, чем хаотичный ужас неопределенности. И в этом самоистязании есть своя странная, искаженная безопасность. Мозг награждает знакомый паттерн, даже если он болезненный, микро-дозой успокоения. Вы остаетесь в токсичных отношениях. Одиночество, страх быть никому не нужным — это открытая, незнакомая рана. А привычные унижения — это закрытая, знакомая рана. Бессознательное, как консервативный страж, выбирает знакомый ад, потому что он — предсказуем. И поддерживает эту лояльность, выдавая эндорфиновые «пряники» в моменты примирения, создавая порочный цикл «ссора-нежность». Вы заедаете стресс или погружаетесь в цифровое забытье. В момент, когда пища или бесконечная лента соцсетей гасит тревогу, вы получаете награду. Бессознательное фиксирует: «Это поведение = снижение опасности». И в следующий раз оно будет сильнее толкать вас к этому клапану, требуя свою дозу псевдобезопасности. Таким образом, «безопасность» для бессознательного — это не про счастье или развитие. Это про стабильность внутренней химии. Про контроль. Даже если этот контроль убивает вас медленно.Оно готово платить вам эндорфином за то, что вы останетесь в тюрьме, дверь которой не заперта. Потому что за порогом — непредсказуемость. А непредсказуемость для древнего стража равносильна смерти. Выйти из этого договора — главная психологическая работа.Осознать, что то, что вы годами считали «зоной комфорта», на деле — зона химического плена. Что ваше бессознательное, пытаясь спасти вас от сиюминутной боли, может красть у вас целую жизнь.Работа с этим — не в том, чтобы объявить войну своей природе. А в том, чтобы перенаправить внутреннего фармацевта.Дать ему новые, здоровые источники «безопасности», которые тоже будут подкрепляться химией, но вести к развитию, а не деградации. Физическая нагрузка (та самая «эйфория бегуна»), искренняя близость, состояние потока в творчестве, достижение реальных, а не надуманных целей — всё это запускает ту же самую желанную эндорфиновую волну. Но с другим, экологичным сюжетом.Вы не можете отменить договор. Но вы можете переподписать его. Сменить валюту с «обезболивания любой ценой» на «вознаграждение за смелость быть живым».Безопасность — это не отсутствие бури. Это умение строить корабль, способный ее выдержать. И ваш внутренний химик должен стать союзником в этой стройке, а не поставщиком снотворного, пока вы тоните.
Показать полностью…
Паттерн - это устойчивый эталон поведения.
Какая-то автоматическая реакция: испугался - замер, захотел чего-нибудь - перехотел.
Как в меме: «когда я был маленький - мне ничего не дарили на Новый Год.
Теперь я вырос и сам могу себе ничего не дарить».
Мы не можем запретить себе плохо жить - и смысл не бороться с паттерном, а осознать какую потребность психики мы таким образом реализуем.
Возможно, нас раньше любили за то, что мы мало хотим - и такой стоицизм в подарках наша попытка получить тогдашнюю любовь.
В гештальт-терапии мы смотрим на ситуацию как на адаптацию, и не верим в лозунги «хочу все поменять».
Мы - устойчивая система потребностей, и как любая система стремимся к сохранению стабильности так же сильно как и стремимся к развитию.
Любая новизна - это дорого.
Попробуйте все начать делать другой рукой: есть, застегивать пуговицу, мылить голову. В начале это совсем неудобно и неловко.
Новизна требует ресурса и длительного сопровождения для внедрения в жизнь.
Паттерн - это попытка нашего мозга сэкономить.
Если бы каждый вызов жизни мы встречали бы без накопленных адаптационных реакций - мы бы были беззащитны.
