Психологи онлайн

ЖИВАЯ НАСТОЯЩАЯ ЖЕНЩИНА


В бассейн Людмила Егоровна собиралась три недели и один день. Три недели она говорила себе, что надо купить абонемент, потому что врач сказал: «Спина, суставы, давление — вам бы плавание». Один день она уже стояла у дверей спортивного комплекса и думала, что врач, конечно, человек образованный, но в личной жизни, видимо, жестокий.
Комплекс назывался «Дельфин». На вывеске был нарисован радостный синий дельфин, похожий на продавца пылесосов. Внутри пахло хлоркой, мокрой плиткой и чужой уверенностью. Людмила Егоровна вошла в холл, прижала к боку пакет с купальником и сразу захотела домой, где у неё был диван, пульт и тело, которое никто не рассматривал.
— Первый раз? — спросила женщина на ресепшене.
— С чего вы взяли?
— По лицу.
Людмила Егоровна хотела развернуться, но гордость толкнула её к стойке. Ей было шестьдесят два. После развода прошло восемь лет, и за эти восемь лет она стала мастером исчезновения. В автобусе садилась у окна. В магазине выбирала пальто «немаркое». На фотографиях вставала с краю и держала сумку перед животом. На пляж не ездила: «жара», «дача», «кому там надо». На самом деле надо было ей, но она себе не разрешала.
Когда муж уходил, сказал не самое страшное. Не «я тебя не люблю», не «у меня другая», даже не «ты мне надоела». Самое страшное он сказал буднично, стоя у шкафа: «Ты себя запустила, Люда. Ну посмотри сама». И она посмотрела. С тех пор смотрела каждый день. В зеркало, в витрину, в ложку, в выключенный экран телефона. Видела не себя, а доказательство.
В раздевалке было шумно. Женщины хлопали дверцами шкафчиков, натягивали резиновые шлёпанцы, обсуждали пенсии, давление и нового тренера, который «ничего так, только молодой очень, стыдно перед ним пузо нести». Кто-то стоял совершенно голый и спокойно мазал плечи кремом. Людмила Егоровна отвернулась так резко, будто её застали за преступлением.
Она выбрала дальний шкафчик. Купальник купила самый закрытый, чёрный, с юбочкой. Продавщица сказала: «Очень стройнит». Людмила тогда подумала: если вещь сразу обещает тебя спрятать, значит, вы с ней подруги. Но теперь, в раздевалке, купальник показался ей бронежилетом из печали. Натягивался он плохо, скручивался на боках и предательски подчеркивал всё, что должен был скрыть.
Самой страшной оказалась шапочка. Синяя, резиновая, тугая. На упаковке улыбалась девушка с лицом существа, которое родилось в бассейне и никогда не знало коммунальных платежей. Людмила Егоровна попыталась натянуть шапочку на сухие волосы. Шапочка сопротивлялась, как живой враг.
— Вы её растяните, — подсказала женщина с соседней лавки. — И лбом внутрь.
— Я уже лбом внутрь. Она меня не принимает.
Женщина хрюкнула от смеха.
— Первый раз все с ней воюют. Потом привыкнете.
— К унижению вообще привыкают быстро, — буркнула Людмила Егоровна.
Шапочка щёлкнула по пальцам, половина волос осталась снаружи. В зеркале на неё смотрела сердитая тётка в синем резиновом колпаке, похожая на плохо завернутую банку с вареньем. И вдруг Людмиле стало смешно. Не весело — смешно от нелепости. Она восемь лет боялась своего тела, а главной угрозой оказалась шапочка за триста девяносто рублей.
В бассейне вода сияла голубым прямоугольником. По дорожкам плавали женщины, уверенные и непотопляемые, как речные теплоходы. Одна рассекала воду баттерфляем так грозно, что Людмила мысленно уступила ей дорогу ещё на суше. У бортика стоял тренер — высокий, худой, лет двадцать семь, в футболке с надписью «инструктор». Он улыбнулся:
— Девушка, вы на аквааэробику?
Людмила оглянулась.
— Где девушка?
— Вы.
— Молодой человек, вы или слепой, или премию за вежливость отрабатываете.
Он засмеялся.
— Меня Максим зовут. Первый раз?
— Все сегодня сговорились?
— По лицу видно.
— У вас тут курс физиогномики прилагается к абонементу?
Максим не обиделся. Провёл её к мелкой дорожке, объяснил, где держаться, как спускаться. Людмила делала вид, что слушает, а сама думала: сейчас я войду, все посмотрят, вода отпрянет, тренер пожалеет, что назвал девушкой.
Вода оказалась тёплой. Не ласковой, нет. Бассейн не море. Он пах дисциплиной и хлоркой. Но тело, которое она привыкла таскать как повинность, вдруг стало легче. Ноги дрожали, живот колыхнулся, юбочка купальника поднялась и поплыла отдельно, как чёрная медуза.
— Прижмите подбородок, — сказал Максим. — И выдыхайте в воду.
— В воду? Я ей ещё ничего плохого не сделала.
— Все так говорят первые пять минут.
— А потом?
— Потом ругаются, что мало времени.
Она не ругалась. Первые десять минут она боролась с водой, с бортиком, с руками, которые почему-то не желали двигаться красиво. На соседней дорожке женщина в розовой шапочке плыла медленно, но величественно. Обгоняла Людмилу так, будто та стояла на месте. Людмила разозлилась. Сделала рывок, хлебнула воды, закашлялась.
— Спокойнее, — сказал Максим. — Вы не на соревнованиях.
— А с чего тогда эта в розовом меня обгоняет?
— Она ходит третий год.
— Вот пусть и ходит. Плавать-то зачем так унизительно быстро?
Максим отвернулся, чтобы не смеяться. Людмила заметила и впервые не почувствовала, что над ней издеваются. Смеялся не над телом. Над характером.
После занятия она сидела в раздевалке красная, мокрая, с отпечатком шапочки на лбу. Женщины вокруг обсуждали тренера, цены на яйца и то, что в душе опять слабый напор. Одна, широкоплечая, с голосом завуча, сказала:
— Новенькая, вы держались. Я в первый раз вообще плакала.
— Я тоже почти. Только из меня хлорка вместо слёз пошла.
Женщины засмеялись. Не зло. Просто включили её в общий шум. Людмила вдруг поняла, что никто не смотрит на её живот. Никто не обсуждает её бёдра. Здесь у всех были животы, шрамы, варикоз, складки, родинки, следы операций, старые купальники, новые страхи. И почему-то все жили. Плавали, фыркали, натягивали шапочки, ругались на скользкую плитку. Тело было не приговором. Тело было способом прийти в среду к шести.
Дома она достала из шкафа зеркало в полный рост, которое когда-то повернула к стене. Поставила обратно. Разделась до белья и посмотрела. Сначала привычно: живот, руки, кожа, возраст, всё не так. Потом попыталась посмотреть иначе. Не «что запустила», а «что довезла». Это тело таскало сумки, рожало сына, стояло у плиты, бегало на работу, пережило развод, восемь зим, бессонницы, давление, одиночные праздники. Оно не было красивым по телевизору. Оно было её. Странно, что на это понадобился бассейн и синяя шапочка.
Сын позвонил вечером.
— Мам, как бассейн?
— Унижение с элементами водных процедур.
— Не понравилось?
— Купила абонемент на месяц.
— Ты же сказала унижение.
— У нас с ним отношения развиваются.
Сын засмеялся. Он давно так с ней не смеялся — без осторожности, без «мам, ты только не обижайся». Людмила положила трубку и подумала, что расскажет ему не всё. Не про зеркало. Не про бывшего мужа. Не про то, как страшно было снять халат. Некоторые победы слишком маленькие для отчёта и слишком большие для чужого одобрения.
На третьем занятии Максим снова назвал её девушкой. Она уже не огрызнулась, только показала кулак.
— Максим, не злоупотребляйте служебным положением.
— Как успехи?
— Вода пока побеждает, но я вцепилась в бортик.
Он дал ей доску, показал, как работать ногами. Людмила пыхтела, ворчала, но доплыла до середины дорожки. Не красиво. Не быстро. Зато сама. На обратном пути увидела своё отражение в окне: синяя шапочка, мокрое лицо, рот открыт от усилия. И вдруг эта женщина показалась ей не смешной. Живой.
Потом случилась неприятность. В раздевалке она услышала, как две молодые женщины у зеркала обсуждают кого-то из своих:
— Мама тоже хочет в бассейн, но стесняется. Говорит, старая уже.
— Да ладно, тут все ходят. Вон бабушки какие смелые.
Бабушки. Слово было обычное, не злое. Но Людмила почувствовала, как внутри опять что-то сжалось. Бабушки. Не женщины, не люди, не тела с историями, а отдельная порода, которой разрешают быть смелой, потому что с неё уже нечего взять. Она быстро оделась, дома весь вечер молчала, а утром решила не идти больше.
Зачем? Чтобы молодые умилялись? Чтобы тренер называл девушкой из жалости? Чтобы скакать в воде, когда бывший муж, наверное, живёт с женщиной на десять лет моложе и не натягивает на голову синий колпак?
Она пропустила одно занятие. Потом второе. На третий день позвонила женщина из группы, та самая с голосом завуча. Оказалось, её зовут Клара Степановна.
— Людмила, вы чего не ходите? Максим спрашивал.
— Дела.
— Какие у пенсионерки дела? Не врите старшим.
— Мы, кажется, ровесницы.
— Вот именно, я имею право.
Людмила хотела отшутиться, но Клара сказала вдруг тише:
— Я тоже бросала. Когда после операции пришла, думала: все видят шрам. А всем плевать, представляете? Обидно даже. Столько лет стеснялась, а зрителей не дали.
Людмила рассмеялась. Потом села на табуретку.
— Меня муж перед уходом назвал запущенной.
Клара помолчала.
— Мой называл королевой. Потом тоже ушёл. Слова не всегда про нас, Люда. Иногда мужик просто ищет красивую упаковку для своей подлости.
Это было грубовато, но попало туда, куда надо. Людмила вернулась в бассейн в следующий понедельник. Максим увидел её и поднял большой палец. Она сделала вид, что не заметила, но плечи расправились.
Через месяц абонемент закончился. Она пошла покупать новый и по дороге зашла в спортивный магазин. Чёрный купальник с юбочкой висел дома и был ещё годен. Но на стойке висел другой — тёмно-зелёный, с широкими бретелями, без юбочки. Не вызывающий, не молодёжный, просто красивый. Людмила потрогала ткань и сразу услышала в голове голос бывшего мужа: «Ну куда тебе такое». Голос был старый, но всё ещё наглый.
— Размер подсказать? — спросила продавщица.
— Подскажите.
В примерочной она стояла долго. Купальник ничего не прятал как следует. Живот был животом, руки руками, возраст возрастом. Зато цвет делал кожу теплее, глаза ярче, а спину почему-то прямее. Людмила повернулась боком. Втянула живот. Выдохнула. Живот вернулся на место. Она посмотрела на него строго.
— Ну что, будем жить вместе.
Продавщица за шторкой спросила:
— Вам подошло?
— Мне — да, — сказала Людмила. — Остальным не обязательно.
На следующем занятии Клара Степановна оценила купальник одним взглядом.
— Ого. Наша пошла в зелень.
— Не завидуйте.
— Поздно. Уже.
Максим сказал:
— Отлично выглядите.
Людмила прищурилась.
— Аккуратнее. Я теперь женщина в зелёном, могу и доплыть до вас с претензией.
Она вошла в воду. Шапочка опять села криво, очки запотели, на соседней дорожке розовая шапочка снова пошла своим крейсерским ходом. Ничего чудесного не произошло. Людмила не похудела, не стала русалкой, не простила бывшего мужа и не полюбила своё отражение навсегда. Но когда вода подняла её тело, она впервые за много лет не стала мысленно извиняться за место, которое занимает.
Плыла плохо. Дышала сбивчиво. Держалась за доску. И улыбалась так, будто никто не имел права отменить эту нелепую, мокрую, позднюю радость.

Пока нет комментариев

ТАКОЕ РАЗНОЕ ГОРЕ


На консультациях с родственниками участников СВО мы часто и много говорим о горе.


И если раньше в моём сознании горе было каким-то однобоко болезненным чувством, то чем больше я с этим чувством соприкасаюсь, тем больше оно приобретает оттенков.


Я видела женщин, которые буквально чернели от горя. Это была мать погибшего бойца. Мы встретились на следующий день после его похорон. Это был её любимый сын. И глаза её стали стеклянными, она, как мне казалось, совсем меня не видела. Это была фаза шока и оцепенения. Мать бойца по кругу пересказывала подробности какой-то незначительной по сравнению с её горем истории. Временами возвращаясь мыслями к гробу, в котором лежал её родной сын. На этом голос пропадал, слёзы подступали к глазам, и ком душил в горле. Я плакала вместе с ней. И это было самое чёрное и бездонное горе, которое я когда-либо встречала в жизни.


Я видела женщин, которые спрашивали, нормально ли разговаривать с фотографией погибшего сына, не сведёт ли это с ума. Внешне она ничем не отличалась от других. Но в её словах было слышно, как её лихорадит внутри. Как невыносима мысль о том, что случившееся не вернуть назад. И как в голове рождался миллион мыслей: а может, это не он, мало ли напутали? Может, надо было лучше и активнее отговаривать, в ногах валяться, чтобы не уходил туда? Может, надо поехать туда, за ленточку, убедиться лично, что нет никакой ошибки. Это фаза тоски и поиска.


Я видела женщин, которые ничего не чувствовали. Ну да, умер, да, похоронила. Но чувств нет никаких, в голове «белый шум». Работать сил нет, вставать с кровати тоже, да и смысла в жизни в целом. Это фаза пустоты. Кажется, что все планы уже не важны, строить новые – тоже странно, ведь любимого больше нет рядом. Мы тогда договорились о том, чтобы больше фокуса было на повседневных делах, без какой-то длинной перспективы. И с фокусом на восполнение сил и получение поддержки.


Я видела женщин, которые сквозь горе стали сильнее. Это была жена погибшего бойца. Молодая женщина, красивая, такая хрупкая внешне, оказалась очень крепкой внутри. Это была фаза реорганизации и восстановления. Да, по вечерам до сих пор тяжелее всего, иногда даже в ушах звучит голос погибшего мужа. Но двое детей и необходимость их растить давали сил вставать по утрам. И вот эта сильная хрупкая женщина стала больше, чем её горе. Она продолжает жить во имя погибшего воина. Работает, детей возит по разным секциям, за домом следит и даже огородик возделывает.


На каждом этапе проживания горя хорошо бы иметь доступ к поддержке. Это могут быть близкие люди, или психолог, или равный консультант. Главное — не оставаться наедине со своими переживаниями, обсуждать свою утрату с людьми. И тогда горе пройдёт все естественные этапы и уложится внутри шрамом, который останется навсегда. Но вокруг которого ткань зарубцуется, и дышать станет легче.


Помните, со временем не горе становится меньше. Это вы становитесь больше своего горя.

Пока нет комментариев

Зинаида Петровна всю жизнь была «та самая». Та самая, у которой котлеты пахнут на весь подъезд. Та самая, к которой соседки бегут за рецептом, если у них «что-то не поднялось». Та самая, которая не умеет приготовить «чуть-чуть»: у неё всегда выходит противень, кастрюля и ещё миска «на потом».
Ей было шестьдесят восемь. Из тех женщин, которые в молодости носили волосы «шапочкой», потом — «химией», а сейчас — аккуратным коротким каре, потому что так удобно и опрятно. Она была мягкая, добродушная, чуть смешливая, с тем самым взглядом: «ну что ты, господи, давай я тебя накормлю».
Когда дети выросли и разъехались, кухня осталась её маленьким королевством. Утром — чай, вечером — супчик, в выходные — пирожки. Муж Виктор Сергеевич ел молча и с уважением. Не потому что он был немногословен, нет. Просто он считал, что про хорошую еду лучше говорить делом: добавкой.
В последние пару лет Зинаида Петровна подсела на кулинарные блоги.
Не на те, где девочка в перчатках с нарощенными ресницами готовит салат из трёх листьев и одной креветки. А на нормальные: где женщина с живым голосом показывает, как делать сырники «чтобы не резиновые», как запечь курицу «чтобы сок внутри», как сварить борщ, «чтобы пах домом».
Зинаида Петровна смотрела это, как сериал.
Сначала просто из любопытства. Потом — уже с блокнотиком. Потом начала ловить себя на том, что она мысленно спорит с экраном:
— Да ты что, милая, муку в соус сразу нельзя, комки будут… вот сейчас у тебя и будет каша…
Виктор Сергеевич однажды прошёл мимо телевизора и спросил:
— Зин, ты с кем там разговариваешь?
— С людьми, — невозмутимо сказала она. — Они неправильно делают.
— А, ну тогда ладно, — серьёзно кивнул Виктор Сергеевич. — Тогда продолжай.
И всё было бы как всегда, если бы однажды Зинаида Петровна не сказала за ужином:
— Витя… а я тоже хочу.
— Чего хочешь? — он поднял глаза от тарелки.
— Блог. Кулинарный.
Виктор Сергеевич замер. Потом аккуратно положил вилку.
— Ты… блог?
— Да, — сказала Зинаида Петровна чуть торопливо, будто боялась, что сейчас её засмеют. — Я же не для денег. Просто… мне нравится. Я смотрю, и думаю: вот если бы я кому-то показала, как я делаю. Людям же полезно. А то они там такое творят… майонез везде, а потом «почему тяжесть».
Виктор Сергеевич молчал секунды три. Зинаида Петровна уже начала внутренне съёживаться.
Но муж вдруг улыбнулся.
— Ну давай.
— Правда? — она даже не поверила.
— Конечно, правда, — сказал он. — Ты ж у меня… Зинаида Петровна. У тебя борщ — как дипломная работа. Почему бы людям не показать?
Зинаида Петровна просияла, как девочка.
На следующий день она достала телефон, поставила его на банку из-под огурцов (потому что «трипода» у них, конечно, не было) и начала снимать, как делает тесто на оладьи.
— Здравствуйте, — сказала она в камеру, и тут же смутилась. — Ой… как будто я в телевизоре…
Виктор Сергеевич стоял за кадром и шепнул:
— Говори, как обычно. Ты ж не актриса. Ты — вкусно.
И она заговорила как дома: спокойно, по-человечески, с маленькими объяснениями.
— Муку не всю сразу, девочки. Иначе будет туго. А мы хотим, чтобы оладьи были воздушные… вот так…
Она выложила первый ролик. Назвала канал просто: «Зинаида Петровна готовит».
И… понеслось.
Не в смысле «миллионы подписчиков» — нет. Сначала было смешно и трогательно: десять просмотров, два лайка, один комментарий «спасибо, попробую». Потом стало тридцать. Потом — сто.
Однажды ей написала женщина:
«Зинаида Петровна, я одна живу, мне тяжело. Я ваши ролики смотрю — и как будто дома у мамы. Спасибо вам».
Зинаида Петровна прочитала и притихла. Потом вытерла руки о фартук и сказала Виктору Сергеевичу:
— Витя… оказывается, это кому-то надо.
Виктор Сергеевич только хмыкнул:
— Я ж говорил.
* * *
А вот дети… дети отреагировали иначе.
Сын Дима позвонил вечером и начал без разгона:
— Мам, я тут слышал… ты блогер?
— Я не блогер, — сразу поправила Зинаида Петровна. — Я просто снимаю, как готовлю.
— Мам, — вздохнул Дима, — ну ты понимаешь, что интернет — это вообще… там мошенники, хейтеры, всякое. И вообще рынок блогинга переполнен. Сейчас все готовят, все снимают. Зачем тебе это?
Зинаида Петровна даже растерялась.
— Дим, да я ж не рынок завоёвывать. Мне просто нравится.
— Ну да, — продолжал сын, — но ты же понимаешь, что это серьёзно. Это профессия. Это надо развивать, вкладываться. Реклама, просмотры, метрики. А у тебя… ну… ты же просто… мама.
«Просто мама» — это было сказано без злобы. Даже с нежностью. Но ударило неприятно.
Зинаида Петровна почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло: будто её снова посадили в привычный ящик — «мама с пирожками». Там тепло, уютно, но тесно.
— Ну я же не только мама, Дим, — сказала она тихо.
— Мам, да не начинай, — отмахнулся сын. — Я о тебе забочусь.
После разговора она сидела на кухне, смотрела на чайник и не могла понять, почему ей так обидно. Ведь Дима не хотел плохого. Он просто… не видел в ней человека, у которого могут быть интересы. У которого может что-то получмиться.
Через пару дней то же самое сказала дочь Лена. Только более аккуратно, по-женски.
— Мам, ты молодец, конечно, — говорила она, — но… ну блог — это же немножко смешно. Это для молодых. Тебе зачем?
Зинаида Петровна даже рассмеялась от неожиданности.
— Лена, а я что, умерла? Мне нельзя?
— Да можно… — Лена замялась. — Просто… ну ты же мама. Ты же… нам всегда готовила. А тут ты как будто… ну…
— Как будто живу? — тихо сказала Зинаида Петровна.
Лена замолчала.
Зинаида Петровна не стала ссориться. Она была доброй женщиной, она не любила конфликты. Но внутри у неё поселилась упрямая мысль: а почему, собственно, я должна оправдываться?
На следующий день она снова сняла ролик. Про рассольник. И, как назло, получился он особенно уютный: пар над кастрюлей, голос мягкий, в кадре — руки, которые всё делают уверенно и спокойно.
— А теперь, девочки… — сказала она в камеру. — Маленький секрет. Не экономьте на огурцах. В рассольнике огурец — это как душа.
Она выложила. И пошла мыть посуду.
Через час пришёл комментарий:
«Огурец — это как душа 😂 Зинаида Петровна, вы прелесть».
Она улыбнулась.
Виктор Сергеевич заглянул на кухню.
— Ну что, звезда?
— Да какая звезда, — отмахнулась она, но улыбка не уходила.
— А такая, — сказал Виктор Сергеевич. — Слушай, я тут подумал. Тебе свет нужен. А то ты снимаешь, как в погребе.
И на следующий день он принёс настольную лампу.
— Вот, — сказал гордо. — Будет тебе «профессиональный свет».
— Витя, — засмеялась Зинаида Петровна, — ты что, оператор?
— Я муж, — спокойно сказал Виктор Сергеевич. — Это почти то же самое.
Он начал помогать ей всерьёз. Держал телефон, когда надо снять «сверху». Подбадривал, когда не получался дубль. В интернете нашёл простую программу для монтажа и сидел вечером, ворча:
— Так. А где у тебя «сохранить»? А, вот. Господи, как они это придумали…
Зинаида Петровна смотрела на него с такой нежностью, что сама удивлялась. Вроде прожили вместе сорок лет, а он всё равно умел её поддержать так, будто она — не «старенькая жена», а человек, которому интересно жить.
* * *
Однажды дети приехали в гости.
Лена с пирожными, Дима с пакетом мандаринов. Сели на кухне, как обычно. И тут Зинаида Петровна неожиданно сказала:
— Дима, Лена, я вам кое-что покажу.
И достала телефон.
— Вот, — сказала она. — Это мой блог.
Дети переглянулись. Лена улыбнулась неловко:
— Мам, ну…
— Подождите, — спокойно сказала Зинаида Петровна. И показала комментарии. Не все подряд, а те, от которых у неё самой внутри теплее.
Про «как дома у мамы». Про «я научилась готовить благодаря вам». Про «спасибо, вы спасли мой вечер».
Дима прочитал и притих. Лена тоже.
А Виктор Сергеевич, который до этого молча пил чай, вдруг сказал строго, как в старые времена, когда они были подростками:
— Мне мама рассказала, что вы ей наговорили. Дети, вы совсем? Так нельзя. Не лезьте туда, где не понимаете. Мама счастливая стала — и это главное. Вам что, жалко?
— Да мы не… — начала Лена.
— Вот и «не», — отрезал Виктор Сергеевич. — Она не ваша «функция». Она человек. Захотела — делает. Вам бы радоваться, что у неё глаза горят.
Дима кашлянул.
— Мам… — сказал он осторожно. — Я… я не думал. Я правда… думал, что… ну…
— Что я только пирожки, дом, твоя мама и больше никто, — мягко подсказала Зинаида Петровна, но без злости.
Дима виновато вздохнул:
— Да.
Лена вздохнула:
— Мам, прости. Я, наверное, привыкла… что ты всегда «для нас».
— А я теперь и для себя, — спокойно сказала Зинаида Петровна. И вдруг сама рассмеялась. — Но пирожки вам всё равно будут. Не переживайте.
Дети засмеялись, напряжение ушло.
И в тот вечер Лена вдруг попросила:
— Мам, а сними потом, пожалуйста, как ты делаешь тот салат… ну который как в детстве, с яблоком, помнишь?
— Сниму, — сказала Зинаида Петровна и почувствовала, как внутри расправляются плечи.
* * *
Через пару месяцев ей пришло первое предложение: небольшая реклама от местного магазина специй. Смешная сумма — как два пакета хорошего кофе. Но Зинаида Петровна смотрела на сообщение, как на медаль.
— Витя! — позвала она. — Мне предлагают деньги!
Виктор Сергеевич подошёл, прочитал и важно сказал:
— Так. Значит, бизнес пошёл. Теперь ты у меня не просто жена. Ты предприниматель.
— Ой, не смеши, — засмеялась Зинаида Петровна.
Но на душе было светло. Не из-за денег. А из-за того, что её маленькое хобби вдруг стало подтверждением: она может быть интересна миру.
В тот вечер она сидела на кухне, смотрела, как Виктор Сергеевич возится с телефоном, пытаясь сохранить шаблон для заставки, и думала: вот ведь смешно… я всю жизнь была «та самая с пирожками». А оказалось — я человек. И это можно открыть даже в шестьдесят восемь.
Она посмотрела на мужа и сказала:
— Витя… спасибо, что ты меня не стесняешься.
Виктор Сергеевич поднял глаза и удивился:
— А чего тебя стесняться? Ты ж у меня умница.
И добавил, чуть ворчливо, чтобы не выглядеть слишком сентиментальным:
— Только в следующий раз, когда будешь снимать, убери со стола пакеты. А то интернет решит, что мы тут бедно живём.
— Витя! — засмеялась Зинаида Петровна. — Ты невозможный.
— Нормальный, — строго сказал он. — Просто теперь я у тебя оператор. Я за имидж отвечаю.
Зинаида Петровна снова рассмеялась — легко, по-настоящему.
И подумала, что, пожалуй, жизнь после пенсии — это не «всё закончилось». Это «всё началось по-другому».
И ей это «по-другому» очень нравилось.

Пока нет комментариев

Я верю в идею «что внутри, то и снаружи».


И здесь никакой эзотерики - в нашей жизни воплощается всё то, что находится в нашей голове - это закон воплощения.


Потому я уделяю много времени своему внутреннему миру и поддержанию порядка в нём, особенно сейчас.


Как у любого человека, туда залетает всякое, но не всякое задерживается.


У меня уже давно есть навык расчищения как внутреннего хлама, так и внешнего.


Как говорила Татьяна Черниговская: нельзя читать плохие книги, нельзя слушать плохую музыку, нельзя общаться с дураками. Я бы сюда добавила ещё одно «нельзя»- общение с негативными людьми и людьми, которые обесценивают вас, ваши чувства.


Ведь то, что залетело в мозг, то сразу же записалось в нейронной сети. И в отличие от желудка, который вытошнит от недоброкачественной пищи, в мозге информация останется.


Моя жизненная позиция окейная. Я - ок, люди - ок, мир - ок. И это помогает мне жить и наслаждаться жизнью, не смотря на огромную боль в душе.


Зачастую люди по разным причинам теряют самоощущение базового комфорта и доверия миру. И у них формируется другая позиция, где либо мир не ок, либо люди, либо сам. И тогда человек начинает чувствовать себя слабым и уязвимым.


Да, иногда случается такое, что теряется почва под ногами, горе, предательство,.. но при этом не теряется вера в себя.


Я всегда шучу, что несмотря ни на что, вера и любовь к людям у меня не потеряны, я люблю всех, просто некоторых очень далеко от себя )


И пусть пока нет внешней улыбки, зато есть внутренняя. Которая и позволяет накапливать энергию и заботиться о себе, о мире и о людях.


Когда идёт огромная внутренняя работа, приходят внутренние ответы. Ты каждую секунду заботишься о том, чтобы внутри, на моей планете было всё очень хорошо.

Пока нет комментариев