Психологи онлайн
Вчера
Одна из сложных и одновременно важнейших задач в отношениях – научиться отличать враждебность от других форм взаимодействия. Враждебность – это намеренное желание причинить другому страдание (через игнорирование или наоборот, нападение). Вариацией враждебности является отношение к причинению страдания другому как к чему-то вполне допустимому в качестве инструмента для получения желаемого. И зачастую – особенно с большим травматичным опытом - мы можем принимать за враждебность что угодно, и не можем развести «я причинил тебе боль, но не желал этого» и «я хотел сделать тебе больно», а это не одно и то же. Если у обоих партнеров по общению (будь то друзья, родственники или влюбленные) есть понимание и ощущение, что у них нет желания причинять боль друг другу, но она бывает из-за неосторожных слов, неловких движений, ошибок в восприятии и невнимания, кратковременных аффектов – очень многое возможно в этих отношениях.
Намерение же сделать больно четко и ясно прослеживается только в трех взаимосвязанных аспектах: систематичность, использование однозначно оскорбительных слов и выражений, отсутствие искреннего сожаления после того, как наломали дров (за искренним сожалением или просьбой о прощении обычно следуют усилия того, кто причинил боль, по предотвращению подобных вещей в будущем).
Еще одна форма взаимодействия, которую мы можем путать с враждебностью – низкая заинтересованность, равнодушие. «Он/она отвечают односложно потому, что сейчас очень заняты или им эмоционально тяжело»; «потому что у них нет интереса к нам»; «потому что они плохо к нам относятся и им хочется, чтобы мы помучились»? Здесь снова подсказкой может быть систематичность и отсутствие сожаления, если что-то пошло не так и возникло взаимонепонимание.
И еще один специфический вид взаимодействия, который возникает вопреки намерениям, не является враждебностью, и при этом делает очень сложным продолжение отношений. Это очень большая разница в психологическом устройстве партнеров по общению, и эти различия, к сожалению, плохо совместимы друг с другом (то есть нельзя просто принять их и быть вместе). Смеемся над разными вещами (не совпадаем в юморе), очень разный уровень потребности в общении, сексе и любом другом взаимодействии (например, ты очень тактильна и нужно много прикосновений – ему нужно мало или не так интенсивно), разный уровень отношения к организации пространства вокруг (разные вкусы, отношение к порядку и т.п.). Два человека, не желая делать друг другу плохо, все равно упираются друг в друга острыми углами, и ранятся, ранятся, ранятся – путая очень плохое совпадение с враждебностью.
Все это – «мы с тобой стремимся/приближаемся друг к другу, но бываем не осторожны и не бережны», «мы с тобой ненавидим друг друга и хотим доминирования», «мы с тобой слишком разные», "мы с тобой используем друг друга" и «нам с тобой не интересно друг с другом» - очень сложно дифференцировать. Особенно если добавить, что часто один хочет первого, а второй – второго или ничего. Поэтому психике проще любые «несовпадения» маркировать как «опасность/враждебность», и рвать всю эту сложность на редфлаги.
UPD. Ещё с враждебностью можно спутать активную заинтересованность и страстное несогласие, но это уже для другого поста)
3 июня 2026
Внутренняя пустота
Коллеги задались вопросом: что это за такое состояние, «внутренняя пустота»? Его трудно понять тем, всегда чем-то своим наполнен – желаниями, фантазиями, эмоциями, планами, впечатлениями. Мне знакомо это состояние, я бывал в нем, и попробую его описать – это, кстати, тоже очень сложный процесс: как описать пустоту, отсутствие чего-то?
Представьте, что вы утром проснулись, и вдруг обнаружили, что внутренней жизни нет. Все замерло, эмоции не текут в привычном своем то медленном, то быстром потоке. У вас нет мотива вставать, но и не вставать – тоже. У вас просто ничего нет. Но вы встаете – ваша активность будет запущена будильником – он как будто щелкает «вкл». Вы осознаете, что делаете, мелькают какие-то поверхностные мысли, но все они касаются текущего и будущего функционирования – что нужно сделать, куда нужно поехать и т.п. Причем эмоционального окраса (типа «о боже, нужно ехать туда-то, а меня это так достало!») – этого нет. Так, легкое, очень легкое волнение от внешнего ветерка на поверхности пруда, где чуть глубже – и там нет никакого движения вод или живых существ.
Это странное, механическое существование, в котором, помимо прочего, исчезает важнейшая часть переживания: отношение к тому, что мы делаем или к тому, что происходит в мире и с нами. Пустота – это исчезновение из нашего внутреннего мира осознаваемых эмоций и потребностей, в лучшем случае пустота резонирует гулким тускло-эмоциональным «эхом» на звуки извне. От «обычной» депрессии это состояние отличается тем, что уходят не только радость и удовольствие, но и боль.
Вы можете почувствовать слабое удивление – ведь вы помните, что на месте этой пустоты что-то было. Были краски, были голоса, фантазии, размышления, страхи, эмоциональная боль. Теперь – только пыль. Любимые песни – теперь просто песни. Еда – просто еда. Занятия – просто действия. Любимые люди – просто люди. И – мне кажется, это единственно доступное для осознавания переживание в таком состоянии – где-то на задворках, в самых темных уголках, скребется тоска. Тоска возникает там, где что-то важное для нас было – но оказалось утраченным, и невозможно даже оплакать эту утрату. В пустоте мы слышим голос тоски по самим себе, по ощущению жизни в нас, которая исчезла. Ощущается она как тягостное беспокойство, но редко кто может как-то внятно описать его. К тому же оно «забивается» функционированием – внешним шумом.
В отсутствие внутренней жизни вы станете очень зависимыми от внешних стимулов. Вас позовут посидеть в кафе – вы пойдете не потому, что хотите, а потому, что вас позвали. Когда будете смотреть меню – вы будете подсматривать, что заказывают соседи, и брать то же самое, так как личный выбор невозможен, нет никакого внутреннего возбуждения «вот я этого хочу!» (или хотя бы любопытства). Вы будете поддерживать разговоры, начатые другими, вы будете смеяться над шутками или даже шутить – но теми шутками, которые были когда-то у кого-то услышаны, ничего не рождается спонтанно. Вы можете даже вступать в отношения с людьми, которым вы понравились, но у вас самих нет никаких «за» и «против». Но вы можете сказать и «нет» - но при условии, что кто-то другой вас просто сильнее тянет в своем направлении. Сплошное «полевое поведение», которое обусловлено исключительно внешней стимуляцией. Самоактивации нет, психика ни к чему не тянется сама. Как только исчезают люди с их стимуляцией - всякое внутреннее движение снова прекращается. Внешне это вполне может сойти за «нормальное поведение». Есть только «нужно, потому что нужно», и один из самых распространенных ответов на вопросы, касающихся выбора чего-либо – «мне все равно, без разницы, куда угодно, что угодно». Вечерами можно бездумно щелкать пультом от телевизора, просто скроллить ленту или смотреть один за другим случайно попадающие ролики на ютубе или на чем-то похожем. Нет внятного выбора через «хочу».
Так и получается, что мысли и действия есть, но все они как будто идут на уровне поверхности тела, не проникая вглубь. Пустота – это и еще отсутствие внутри отношений с людьми (мысли о людях не возбуждают в нас ничего), и разорванные связи с миром в целом, но душа из-за этого не болит, так как она потеряла способность испытывать боль.
В этом, кстати, ключ к пониманию внутренней пустоты – она, на мой взгляд, экстремальный способ прекратить переживание экстремальной эмоциональной боли. Стоп-кран, как жгут, который останавливает кровотечение – но вместе с ним и нормальную циркуляцию крови. Отношения с внешним миром – тот самый «ток», поток энергии – останавливаются, все обесцвечивается, и утихает боль. Наступает то, что называют эссенциальной депрессией – из жизни уходит ее сущность, «эссенция». Если нет ничего - то ничего и не болит.
Зинаида Петровна всю жизнь была «та самая». Та самая, у которой котлеты пахнут на весь подъезд. Та самая, к которой соседки бегут за рецептом, если у них «что-то не поднялось». Та самая, которая не умеет приготовить «чуть-чуть»: у неё всегда выходит противень, кастрюля и ещё миска «на потом».
Ей было шестьдесят восемь. Из тех женщин, которые в молодости носили волосы «шапочкой», потом — «химией», а сейчас — аккуратным коротким каре, потому что так удобно и опрятно. Она была мягкая, добродушная, чуть смешливая, с тем самым взглядом: «ну что ты, господи, давай я тебя накормлю».
Когда дети выросли и разъехались, кухня осталась её маленьким королевством. Утром — чай, вечером — супчик, в выходные — пирожки. Муж Виктор Сергеевич ел молча и с уважением. Не потому что он был немногословен, нет. Просто он считал, что про хорошую еду лучше говорить делом: добавкой.
В последние пару лет Зинаида Петровна подсела на кулинарные блоги.
Не на те, где девочка в перчатках с нарощенными ресницами готовит салат из трёх листьев и одной креветки. А на нормальные: где женщина с живым голосом показывает, как делать сырники «чтобы не резиновые», как запечь курицу «чтобы сок внутри», как сварить борщ, «чтобы пах домом».
Зинаида Петровна смотрела это, как сериал.
Сначала просто из любопытства. Потом — уже с блокнотиком. Потом начала ловить себя на том, что она мысленно спорит с экраном:
— Да ты что, милая, муку в соус сразу нельзя, комки будут… вот сейчас у тебя и будет каша…
Виктор Сергеевич однажды прошёл мимо телевизора и спросил:
— Зин, ты с кем там разговариваешь?
— С людьми, — невозмутимо сказала она. — Они неправильно делают.
— А, ну тогда ладно, — серьёзно кивнул Виктор Сергеевич. — Тогда продолжай.
И всё было бы как всегда, если бы однажды Зинаида Петровна не сказала за ужином:
— Витя… а я тоже хочу.
— Чего хочешь? — он поднял глаза от тарелки.
— Блог. Кулинарный.
Виктор Сергеевич замер. Потом аккуратно положил вилку.
— Ты… блог?
— Да, — сказала Зинаида Петровна чуть торопливо, будто боялась, что сейчас её засмеют. — Я же не для денег. Просто… мне нравится. Я смотрю, и думаю: вот если бы я кому-то показала, как я делаю. Людям же полезно. А то они там такое творят… майонез везде, а потом «почему тяжесть».
Виктор Сергеевич молчал секунды три. Зинаида Петровна уже начала внутренне съёживаться.
Но муж вдруг улыбнулся.
— Ну давай.
— Правда? — она даже не поверила.
— Конечно, правда, — сказал он. — Ты ж у меня… Зинаида Петровна. У тебя борщ — как дипломная работа. Почему бы людям не показать?
Зинаида Петровна просияла, как девочка.
На следующий день она достала телефон, поставила его на банку из-под огурцов (потому что «трипода» у них, конечно, не было) и начала снимать, как делает тесто на оладьи.
— Здравствуйте, — сказала она в камеру, и тут же смутилась. — Ой… как будто я в телевизоре…
Виктор Сергеевич стоял за кадром и шепнул:
— Говори, как обычно. Ты ж не актриса. Ты — вкусно.
И она заговорила как дома: спокойно, по-человечески, с маленькими объяснениями.
— Муку не всю сразу, девочки. Иначе будет туго. А мы хотим, чтобы оладьи были воздушные… вот так…
Она выложила первый ролик. Назвала канал просто: «Зинаида Петровна готовит».
И… понеслось.
Не в смысле «миллионы подписчиков» — нет. Сначала было смешно и трогательно: десять просмотров, два лайка, один комментарий «спасибо, попробую». Потом стало тридцать. Потом — сто.
Однажды ей написала женщина:
«Зинаида Петровна, я одна живу, мне тяжело. Я ваши ролики смотрю — и как будто дома у мамы. Спасибо вам».
Зинаида Петровна прочитала и притихла. Потом вытерла руки о фартук и сказала Виктору Сергеевичу:
— Витя… оказывается, это кому-то надо.
Виктор Сергеевич только хмыкнул:
— Я ж говорил.
* * *
А вот дети… дети отреагировали иначе.
Сын Дима позвонил вечером и начал без разгона:
— Мам, я тут слышал… ты блогер?
— Я не блогер, — сразу поправила Зинаида Петровна. — Я просто снимаю, как готовлю.
— Мам, — вздохнул Дима, — ну ты понимаешь, что интернет — это вообще… там мошенники, хейтеры, всякое. И вообще рынок блогинга переполнен. Сейчас все готовят, все снимают. Зачем тебе это?
Зинаида Петровна даже растерялась.
— Дим, да я ж не рынок завоёвывать. Мне просто нравится.
— Ну да, — продолжал сын, — но ты же понимаешь, что это серьёзно. Это профессия. Это надо развивать, вкладываться. Реклама, просмотры, метрики. А у тебя… ну… ты же просто… мама.
«Просто мама» — это было сказано без злобы. Даже с нежностью. Но ударило неприятно.
Зинаида Петровна почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло: будто её снова посадили в привычный ящик — «мама с пирожками». Там тепло, уютно, но тесно.
— Ну я же не только мама, Дим, — сказала она тихо.
— Мам, да не начинай, — отмахнулся сын. — Я о тебе забочусь.
После разговора она сидела на кухне, смотрела на чайник и не могла понять, почему ей так обидно. Ведь Дима не хотел плохого. Он просто… не видел в ней человека, у которого могут быть интересы. У которого может что-то получмиться.
Через пару дней то же самое сказала дочь Лена. Только более аккуратно, по-женски.
— Мам, ты молодец, конечно, — говорила она, — но… ну блог — это же немножко смешно. Это для молодых. Тебе зачем?
Зинаида Петровна даже рассмеялась от неожиданности.
— Лена, а я что, умерла? Мне нельзя?
— Да можно… — Лена замялась. — Просто… ну ты же мама. Ты же… нам всегда готовила. А тут ты как будто… ну…
— Как будто живу? — тихо сказала Зинаида Петровна.
Лена замолчала.
Зинаида Петровна не стала ссориться. Она была доброй женщиной, она не любила конфликты. Но внутри у неё поселилась упрямая мысль: а почему, собственно, я должна оправдываться?
На следующий день она снова сняла ролик. Про рассольник. И, как назло, получился он особенно уютный: пар над кастрюлей, голос мягкий, в кадре — руки, которые всё делают уверенно и спокойно.
— А теперь, девочки… — сказала она в камеру. — Маленький секрет. Не экономьте на огурцах. В рассольнике огурец — это как душа.
Она выложила. И пошла мыть посуду.
Через час пришёл комментарий:
«Огурец — это как душа 😂 Зинаида Петровна, вы прелесть».
Она улыбнулась.
Виктор Сергеевич заглянул на кухню.
— Ну что, звезда?
— Да какая звезда, — отмахнулась она, но улыбка не уходила.
— А такая, — сказал Виктор Сергеевич. — Слушай, я тут подумал. Тебе свет нужен. А то ты снимаешь, как в погребе.
И на следующий день он принёс настольную лампу.
— Вот, — сказал гордо. — Будет тебе «профессиональный свет».
— Витя, — засмеялась Зинаида Петровна, — ты что, оператор?
— Я муж, — спокойно сказал Виктор Сергеевич. — Это почти то же самое.
Он начал помогать ей всерьёз. Держал телефон, когда надо снять «сверху». Подбадривал, когда не получался дубль. В интернете нашёл простую программу для монтажа и сидел вечером, ворча:
— Так. А где у тебя «сохранить»? А, вот. Господи, как они это придумали…
Зинаида Петровна смотрела на него с такой нежностью, что сама удивлялась. Вроде прожили вместе сорок лет, а он всё равно умел её поддержать так, будто она — не «старенькая жена», а человек, которому интересно жить.
* * *
Однажды дети приехали в гости.
Лена с пирожными, Дима с пакетом мандаринов. Сели на кухне, как обычно. И тут Зинаида Петровна неожиданно сказала:
— Дима, Лена, я вам кое-что покажу.
И достала телефон.
— Вот, — сказала она. — Это мой блог.
Дети переглянулись. Лена улыбнулась неловко:
— Мам, ну…
— Подождите, — спокойно сказала Зинаида Петровна. И показала комментарии. Не все подряд, а те, от которых у неё самой внутри теплее.
Про «как дома у мамы». Про «я научилась готовить благодаря вам». Про «спасибо, вы спасли мой вечер».
Дима прочитал и притих. Лена тоже.
А Виктор Сергеевич, который до этого молча пил чай, вдруг сказал строго, как в старые времена, когда они были подростками:
— Мне мама рассказала, что вы ей наговорили. Дети, вы совсем? Так нельзя. Не лезьте туда, где не понимаете. Мама счастливая стала — и это главное. Вам что, жалко?
— Да мы не… — начала Лена.
— Вот и «не», — отрезал Виктор Сергеевич. — Она не ваша «функция». Она человек. Захотела — делает. Вам бы радоваться, что у неё глаза горят.
Дима кашлянул.
— Мам… — сказал он осторожно. — Я… я не думал. Я правда… думал, что… ну…
— Что я только пирожки, дом, твоя мама и больше никто, — мягко подсказала Зинаида Петровна, но без злости.
Дима виновато вздохнул:
— Да.
Лена вздохнула:
— Мам, прости. Я, наверное, привыкла… что ты всегда «для нас».
— А я теперь и для себя, — спокойно сказала Зинаида Петровна. И вдруг сама рассмеялась. — Но пирожки вам всё равно будут. Не переживайте.
Дети засмеялись, напряжение ушло.
И в тот вечер Лена вдруг попросила:
— Мам, а сними потом, пожалуйста, как ты делаешь тот салат… ну который как в детстве, с яблоком, помнишь?
— Сниму, — сказала Зинаида Петровна и почувствовала, как внутри расправляются плечи.
* * *
Через пару месяцев ей пришло первое предложение: небольшая реклама от местного магазина специй. Смешная сумма — как два пакета хорошего кофе. Но Зинаида Петровна смотрела на сообщение, как на медаль.
— Витя! — позвала она. — Мне предлагают деньги!
Виктор Сергеевич подошёл, прочитал и важно сказал:
— Так. Значит, бизнес пошёл. Теперь ты у меня не просто жена. Ты предприниматель.
— Ой, не смеши, — засмеялась Зинаида Петровна.
Но на душе было светло. Не из-за денег. А из-за того, что её маленькое хобби вдруг стало подтверждением: она может быть интересна миру.
В тот вечер она сидела на кухне, смотрела, как Виктор Сергеевич возится с телефоном, пытаясь сохранить шаблон для заставки, и думала: вот ведь смешно… я всю жизнь была «та самая с пирожками». А оказалось — я человек. И это можно открыть даже в шестьдесят восемь.
Она посмотрела на мужа и сказала:
— Витя… спасибо, что ты меня не стесняешься.
Виктор Сергеевич поднял глаза и удивился:
— А чего тебя стесняться? Ты ж у меня умница.
И добавил, чуть ворчливо, чтобы не выглядеть слишком сентиментальным:
— Только в следующий раз, когда будешь снимать, убери со стола пакеты. А то интернет решит, что мы тут бедно живём.
— Витя! — засмеялась Зинаида Петровна. — Ты невозможный.
— Нормальный, — строго сказал он. — Просто теперь я у тебя оператор. Я за имидж отвечаю.
Зинаида Петровна снова рассмеялась — легко, по-настоящему.
И подумала, что, пожалуй, жизнь после пенсии — это не «всё закончилось». Это «всё началось по-другому».
И ей это «по-другому» очень нравилось.
Понятные люди — чистое редкое золото, появившееся там, где «месторождение» хорошее…
А оно там, где проговаривают, договаривают, спрашивают, отвечают, объясняют, уточняют, обсуждают и обходятся без служебных команд.
Не боятся сказать, что о чём-то не знают.
Не стыдят, не винят, не допрашивают так, что соврать легче, чем решиться на правду.
Просят прощения, признают ошибки и поражения, жалеют от сердца не жалкой жалостью.
Молчат, когда нужно, и откликаются вовремя.
Стучатся в дверь, и не входят, пока не позволят.
Отличают здоровый конфликт от дрянного скандала с оскорблениями и унижениями.
Уважают мысли, чувства, ощущения, эмоции, признания.
Дают право на любое состояние.
И всё это в обе стороны работает, и всё это не натужно, и всё это не потому что правильно, а потому что по-другому никак.
Потребность есть создавать те человеческие отношения, в которых ни ты ни для кого не источник боли и неправды, ни к тебе с той же ответкой не заявляются.
Гарантий, понятно, никаких, но хотя бы попытаться, как говорил Макмёрфи в незабвенном «Полёте над гнездом кукушки», всегда имеет смысл.
А ещё быть понятными выбирают.
Уже взрослыми выбирают, когда понимают, что месторождение на другое было заточено, но винить никого не хочется.
И когда дикая усталость приходит жить в вечном страхе, что вот ты сейчас хитрить перестанешь, и тебя сожрут с потрохами.
И когда обыкновенной ясности хочется больше, чем интриг и намёков, а от вчерашних «загадочных», казавшихся такими притягательными в своём неумении даже о простых вещах говорить прямо, отворачивает начисто.
И когда, наконец, приходит ответственность, доходчиво объясняющая, что даже признавшие вину больше ничем в твою жизнь вложиться не смогут.
Всё остальное — твой выбор.
