ЖИВАЯ НАСТОЯЩАЯ ЖЕНЩИНА


В бассейн Людмила Егоровна собиралась три недели и один день. Три недели она говорила себе, что надо купить абонемент, потому что врач сказал: «Спина, суставы, давление — вам бы плавание». Один день она уже стояла у дверей спортивного комплекса и думала, что врач, конечно, человек образованный, но в личной жизни, видимо, жестокий.
Комплекс назывался «Дельфин». На вывеске был нарисован радостный синий дельфин, похожий на продавца пылесосов. Внутри пахло хлоркой, мокрой плиткой и чужой уверенностью. Людмила Егоровна вошла в холл, прижала к боку пакет с купальником и сразу захотела домой, где у неё был диван, пульт и тело, которое никто не рассматривал.
— Первый раз? — спросила женщина на ресепшене.
— С чего вы взяли?
— По лицу.
Людмила Егоровна хотела развернуться, но гордость толкнула её к стойке. Ей было шестьдесят два. После развода прошло восемь лет, и за эти восемь лет она стала мастером исчезновения. В автобусе садилась у окна. В магазине выбирала пальто «немаркое». На фотографиях вставала с краю и держала сумку перед животом. На пляж не ездила: «жара», «дача», «кому там надо». На самом деле надо было ей, но она себе не разрешала.
Когда муж уходил, сказал не самое страшное. Не «я тебя не люблю», не «у меня другая», даже не «ты мне надоела». Самое страшное он сказал буднично, стоя у шкафа: «Ты себя запустила, Люда. Ну посмотри сама». И она посмотрела. С тех пор смотрела каждый день. В зеркало, в витрину, в ложку, в выключенный экран телефона. Видела не себя, а доказательство.
В раздевалке было шумно. Женщины хлопали дверцами шкафчиков, натягивали резиновые шлёпанцы, обсуждали пенсии, давление и нового тренера, который «ничего так, только молодой очень, стыдно перед ним пузо нести». Кто-то стоял совершенно голый и спокойно мазал плечи кремом. Людмила Егоровна отвернулась так резко, будто её застали за преступлением.
Она выбрала дальний шкафчик. Купальник купила самый закрытый, чёрный, с юбочкой. Продавщица сказала: «Очень стройнит». Людмила тогда подумала: если вещь сразу обещает тебя спрятать, значит, вы с ней подруги. Но теперь, в раздевалке, купальник показался ей бронежилетом из печали. Натягивался он плохо, скручивался на боках и предательски подчеркивал всё, что должен был скрыть.
Самой страшной оказалась шапочка. Синяя, резиновая, тугая. На упаковке улыбалась девушка с лицом существа, которое родилось в бассейне и никогда не знало коммунальных платежей. Людмила Егоровна попыталась натянуть шапочку на сухие волосы. Шапочка сопротивлялась, как живой враг.
— Вы её растяните, — подсказала женщина с соседней лавки. — И лбом внутрь.
— Я уже лбом внутрь. Она меня не принимает.
Женщина хрюкнула от смеха.
— Первый раз все с ней воюют. Потом привыкнете.
— К унижению вообще привыкают быстро, — буркнула Людмила Егоровна.
Шапочка щёлкнула по пальцам, половина волос осталась снаружи. В зеркале на неё смотрела сердитая тётка в синем резиновом колпаке, похожая на плохо завернутую банку с вареньем. И вдруг Людмиле стало смешно. Не весело — смешно от нелепости. Она восемь лет боялась своего тела, а главной угрозой оказалась шапочка за триста девяносто рублей.
В бассейне вода сияла голубым прямоугольником. По дорожкам плавали женщины, уверенные и непотопляемые, как речные теплоходы. Одна рассекала воду баттерфляем так грозно, что Людмила мысленно уступила ей дорогу ещё на суше. У бортика стоял тренер — высокий, худой, лет двадцать семь, в футболке с надписью «инструктор». Он улыбнулся:
— Девушка, вы на аквааэробику?
Людмила оглянулась.
— Где девушка?
— Вы.
— Молодой человек, вы или слепой, или премию за вежливость отрабатываете.
Он засмеялся.
— Меня Максим зовут. Первый раз?
— Все сегодня сговорились?
— По лицу видно.
— У вас тут курс физиогномики прилагается к абонементу?
Максим не обиделся. Провёл её к мелкой дорожке, объяснил, где держаться, как спускаться. Людмила делала вид, что слушает, а сама думала: сейчас я войду, все посмотрят, вода отпрянет, тренер пожалеет, что назвал девушкой.
Вода оказалась тёплой. Не ласковой, нет. Бассейн не море. Он пах дисциплиной и хлоркой. Но тело, которое она привыкла таскать как повинность, вдруг стало легче. Ноги дрожали, живот колыхнулся, юбочка купальника поднялась и поплыла отдельно, как чёрная медуза.
— Прижмите подбородок, — сказал Максим. — И выдыхайте в воду.
— В воду? Я ей ещё ничего плохого не сделала.
— Все так говорят первые пять минут.
— А потом?
— Потом ругаются, что мало времени.
Она не ругалась. Первые десять минут она боролась с водой, с бортиком, с руками, которые почему-то не желали двигаться красиво. На соседней дорожке женщина в розовой шапочке плыла медленно, но величественно. Обгоняла Людмилу так, будто та стояла на месте. Людмила разозлилась. Сделала рывок, хлебнула воды, закашлялась.
— Спокойнее, — сказал Максим. — Вы не на соревнованиях.
— А с чего тогда эта в розовом меня обгоняет?
— Она ходит третий год.
— Вот пусть и ходит. Плавать-то зачем так унизительно быстро?
Максим отвернулся, чтобы не смеяться. Людмила заметила и впервые не почувствовала, что над ней издеваются. Смеялся не над телом. Над характером.
После занятия она сидела в раздевалке красная, мокрая, с отпечатком шапочки на лбу. Женщины вокруг обсуждали тренера, цены на яйца и то, что в душе опять слабый напор. Одна, широкоплечая, с голосом завуча, сказала:
— Новенькая, вы держались. Я в первый раз вообще плакала.
— Я тоже почти. Только из меня хлорка вместо слёз пошла.
Женщины засмеялись. Не зло. Просто включили её в общий шум. Людмила вдруг поняла, что никто не смотрит на её живот. Никто не обсуждает её бёдра. Здесь у всех были животы, шрамы, варикоз, складки, родинки, следы операций, старые купальники, новые страхи. И почему-то все жили. Плавали, фыркали, натягивали шапочки, ругались на скользкую плитку. Тело было не приговором. Тело было способом прийти в среду к шести.
Дома она достала из шкафа зеркало в полный рост, которое когда-то повернула к стене. Поставила обратно. Разделась до белья и посмотрела. Сначала привычно: живот, руки, кожа, возраст, всё не так. Потом попыталась посмотреть иначе. Не «что запустила», а «что довезла». Это тело таскало сумки, рожало сына, стояло у плиты, бегало на работу, пережило развод, восемь зим, бессонницы, давление, одиночные праздники. Оно не было красивым по телевизору. Оно было её. Странно, что на это понадобился бассейн и синяя шапочка.
Сын позвонил вечером.
— Мам, как бассейн?
— Унижение с элементами водных процедур.
— Не понравилось?
— Купила абонемент на месяц.
— Ты же сказала унижение.
— У нас с ним отношения развиваются.
Сын засмеялся. Он давно так с ней не смеялся — без осторожности, без «мам, ты только не обижайся». Людмила положила трубку и подумала, что расскажет ему не всё. Не про зеркало. Не про бывшего мужа. Не про то, как страшно было снять халат. Некоторые победы слишком маленькие для отчёта и слишком большие для чужого одобрения.
На третьем занятии Максим снова назвал её девушкой. Она уже не огрызнулась, только показала кулак.
— Максим, не злоупотребляйте служебным положением.
— Как успехи?
— Вода пока побеждает, но я вцепилась в бортик.
Он дал ей доску, показал, как работать ногами. Людмила пыхтела, ворчала, но доплыла до середины дорожки. Не красиво. Не быстро. Зато сама. На обратном пути увидела своё отражение в окне: синяя шапочка, мокрое лицо, рот открыт от усилия. И вдруг эта женщина показалась ей не смешной. Живой.
Потом случилась неприятность. В раздевалке она услышала, как две молодые женщины у зеркала обсуждают кого-то из своих:
— Мама тоже хочет в бассейн, но стесняется. Говорит, старая уже.
— Да ладно, тут все ходят. Вон бабушки какие смелые.
Бабушки. Слово было обычное, не злое. Но Людмила почувствовала, как внутри опять что-то сжалось. Бабушки. Не женщины, не люди, не тела с историями, а отдельная порода, которой разрешают быть смелой, потому что с неё уже нечего взять. Она быстро оделась, дома весь вечер молчала, а утром решила не идти больше.
Зачем? Чтобы молодые умилялись? Чтобы тренер называл девушкой из жалости? Чтобы скакать в воде, когда бывший муж, наверное, живёт с женщиной на десять лет моложе и не натягивает на голову синий колпак?
Она пропустила одно занятие. Потом второе. На третий день позвонила женщина из группы, та самая с голосом завуча. Оказалось, её зовут Клара Степановна.
— Людмила, вы чего не ходите? Максим спрашивал.
— Дела.
— Какие у пенсионерки дела? Не врите старшим.
— Мы, кажется, ровесницы.
— Вот именно, я имею право.
Людмила хотела отшутиться, но Клара сказала вдруг тише:
— Я тоже бросала. Когда после операции пришла, думала: все видят шрам. А всем плевать, представляете? Обидно даже. Столько лет стеснялась, а зрителей не дали.
Людмила рассмеялась. Потом села на табуретку.
— Меня муж перед уходом назвал запущенной.
Клара помолчала.
— Мой называл королевой. Потом тоже ушёл. Слова не всегда про нас, Люда. Иногда мужик просто ищет красивую упаковку для своей подлости.
Это было грубовато, но попало туда, куда надо. Людмила вернулась в бассейн в следующий понедельник. Максим увидел её и поднял большой палец. Она сделала вид, что не заметила, но плечи расправились.
Через месяц абонемент закончился. Она пошла покупать новый и по дороге зашла в спортивный магазин. Чёрный купальник с юбочкой висел дома и был ещё годен. Но на стойке висел другой — тёмно-зелёный, с широкими бретелями, без юбочки. Не вызывающий, не молодёжный, просто красивый. Людмила потрогала ткань и сразу услышала в голове голос бывшего мужа: «Ну куда тебе такое». Голос был старый, но всё ещё наглый.
— Размер подсказать? — спросила продавщица.
— Подскажите.
В примерочной она стояла долго. Купальник ничего не прятал как следует. Живот был животом, руки руками, возраст возрастом. Зато цвет делал кожу теплее, глаза ярче, а спину почему-то прямее. Людмила повернулась боком. Втянула живот. Выдохнула. Живот вернулся на место. Она посмотрела на него строго.
— Ну что, будем жить вместе.
Продавщица за шторкой спросила:
— Вам подошло?
— Мне — да, — сказала Людмила. — Остальным не обязательно.
На следующем занятии Клара Степановна оценила купальник одним взглядом.
— Ого. Наша пошла в зелень.
— Не завидуйте.
— Поздно. Уже.
Максим сказал:
— Отлично выглядите.
Людмила прищурилась.
— Аккуратнее. Я теперь женщина в зелёном, могу и доплыть до вас с претензией.
Она вошла в воду. Шапочка опять села криво, очки запотели, на соседней дорожке розовая шапочка снова пошла своим крейсерским ходом. Ничего чудесного не произошло. Людмила не похудела, не стала русалкой, не простила бывшего мужа и не полюбила своё отражение навсегда. Но когда вода подняла её тело, она впервые за много лет не стала мысленно извиняться за место, которое занимает.
Плыла плохо. Дышала сбивчиво. Держалась за доску. И улыбалась так, будто никто не имел права отменить эту нелепую, мокрую, позднюю радость.

Пока нет комментариев

На основании широчайшего клинического опыта я могу с уверенностью сказать, что лишь в незначительных случаях в истории нашей цивилизации сексуальный акт был основан на чувстве любви. Обоюдная злоба, ненависть, проявление садистских эмоций и презрение – неотъемлемая часть любовных переживаний современного человека». В. Райх. На первый взгляд, странный вопрос вынесен в заголовок. Как это зачем? Среди реакций на мой пост о близости мужчины и женщины была нередка и такая: «секс – это все, что объединяет мужчину и женщину, и любой нормальный мужчина всегда стремится заниматься сексом. Если у него этого стремления нет – это импотент или какой-нибудь трусливый ботан, который просто боится завоёвывать женщину». Вопрос «а зачем стремиться заниматься сексом с каждой симпатичной женщиной» нередко ставит таких комментаторов в тупик. «Потому что такова биология!». Однако если призадуматься… Биологическая потребность в сексе у человека давно уже оторвана от своего непосредственного назначения. Можно провести аналогию с едой: люди в более-менее сытых странах (а к ним относится Россия) далеко не всегда едят потому, что голодны. Мы можем есть потому, что мы в гостях, и это – часть принятого ритуала. Мы можем есть, потому что испытываем эмоциональный голод, и еда – это суррогат эмоций. Мы можем есть, потому что привыкли что-то жевать постоянно… И так далее. Похожая история и с сексом. В этом посте я буду говорить с позиции мужчин, хотя женская мотивация принципиально от мужской не отличается, отличается только соотношение мотивов (что-то чаще у одних, что-то – у других). Одним из самых простых мотивов является сброс сексуального напряжения, разрядка. Типичная ситуация – мужчины после долгой изоляции от женщин (в море, тюрьме, на приисках и т.п.). Они нередко совсем неразборчивы, сойдет практически любая женщина… Даже резиновая кукла… Это «секс по-быстрому», цель которого – максимально быстрая разрядка, тут не до разборчивости и не до гурманства (чаще наблюдается у мужчин). Сильно голодный человек тоже может насыщаться быстро, глотая большие куски пищи, не особо стараясь их разжевывать. Это мотив, характерный для подростков и для взрослых, которые находятся на «голодном сексуальном пайке». Сброс сексуального напряжения нередко не сопровождается оргазмом. Есть такой расхожий миф, что каждая эякуляция мужчины – это оргазм. Но оргазм – это переживание сильного чувства наслаждения, а при эякуляции, особенно после «голодного пайка», его может не быть. Просто истечение семени, без ярких эмоций. Мужчины об этой особенности редко говорят J). Еще один популярный мотив – это самоутверждение и компенсация. Секс важен не сам по себе, более того – он вообще не важен. Важны те эмоции, которые получают при помощи сексуальных действий, но которые с ними непосредственно не связаны. С этой позиции соблазнители и насильники находятся по одну сторону баррикад. Первые самоутверждаются за счет обольщения, вторые – за счет насилия. «Меня возбуждает процесс ухаживания, а когда женщина уже готова отдаться, мне становится скучно. И секс для меня – тоскливое действие, раз-два и бежать от этой женщины, которая мне не нужна в принципе». «Донжуаны» и «казановы» часто хорошие обольстители и плохие любовники, так как секс им не нужен, их возбуждает не женщина, а власть, которую они над ней приобретают, процесс «завоевания». «Пикаперы» - пародия на них… Насильника тоже возбуждает не женщина, а власть и страх. К этой группе примыкает и стремление к сексу как к средству отвлечься от других, тяготящих мыслей и чувств. Особенно – от страха смерти. Известен пример, который приводит И.Ялом. Один из его клиентов имел сильную тягу к сексуальным отношениям с различными партнершами. И вот однажды он, приехав в командировку в город, где у него было несколько женщин, бросился им названивать. Так вышло, что ни одна из этих женщин в эту ночь не могла его навестить. И тогда мужчина с облегчением подумал: «ну, я могу спокойно почитать книгу». То есть секс как таковой был ему был не важен, за этой навязчивой потребностью, по мнению Ялома, был страх смерти… Секс как способ избежать близости (о чем я уже писал) – тоже отсюда. Компенсируем невозможность близости доступным сексом… Демонстративные поцелуи «на публику», откровенность с малознакомыми людьми в рассказах о собственных похождениях, публичное агрессивно-сексуальное и провоцирующее поведение (вплоть до эксгибиционизма) – все это тоже от самоутверждения, а не от подлинной сексуальности. Возбуждает внимание и восхищение. Реальной чувственности в этом нет. Шокирующие гей-парады в некоторых западных странах, в которых общественные нормы поведения грубейшим образом попираются, тоже никакого отношения к сексуальности не имеют, как и любая публичность. А вот самоутверждения и компенсации там – сколько угодно. Еще одна мотивация больше подросткового характера – любопытство. «Новизна возбуждает» - в этом есть своя правда, но на сексуальные подвиги новизна толкает тогда, когда есть иллюзия, что новая женщина/мужчина физически чем-то принципиально отличается от предыдущего партнера. Со временем ко многим мужчинам и женщинам приходит понимание, что подлинную полноту сексуальным ощущениям придает переживание уникальности личности партнера, совместный эмоциональный опыт за пределами секса. Для этого осознания важна, правда, определенная эмоциональная зрелость личности. Новизна, безусловно, важна, но не как доминирующий мотив. Одним из довольно популярных мотивов для секса – это получение личной выгоды. В отличие от самоутверждения и компенсации, речь здесь идет не столько об эмоциональных, сколько о конкретно измеряемых выгодах. Здесь, в одном «флаконе» - и проституция, и секс ради карьеры, и секс как вознаграждение за дорогие подарки. Шантаж при помощи разрешения/отказа в доступе к телу – отсюда же. Девочки-подростки могут идти на секс, чтобы удержать рядом с собой своих парней, которые мотивируют свой уход тем, что они, девушки, «не дают». Из крайних примеров: «отлучение от постели» мужа из-за того, что он отказался выносить ведро. Тело и секс – просто инструменты. Обезличенный, «мертвый» эмоционально секс. Еще одна причина звучит довольно тягостно: долг. Чаще всего – супружеский. Там, где есть «долг», там нет живого желания и радости, а есть плохо осознаваемая обязаловка. Это рутинный секс по понедельникам и пятницам, без особой страсти, просто потому, что как-то привычно и даже «надо» («мы же супруги…»). Если один партнер, не желая никакого секса, все же уступает давлению со стороны другого – это тоже долг. Например, не хочется обижать отказом мужа: можно или сослаться на «головную боль» или все же уступить. Прямо сказать о том, что я сегодня просто не хочу тебя бывает страшно. Мужчинам тоже тяжело отказывать своим женщинам в сексе. Ведь «мужик всегда хочет» - этот стереотип так сильно вдолблен в головы современных мужчин, что некоторые из-за того, что им какое-то время не хочется женщины, впадают в панику с мыслями об импотенции. А что подумает партнерша, если ты просто скажешь: «я сегодня не хочу»? Нужно придумывать какие-нибудь рациональные объяснения… «Долг» может обнаруживаться не только у партнеров, которые давно друг друга знают. В головах у мужчин и женщин так много стереотипов относительно того, как «правильно» себя вести, что для естественного поведения места не остается. В итоге оба могут оказаться в постели, толком этого не желая. Наконец, подбираемся к двум относительно редким (как это ни парадоксально) мотивам вступления в сексуальную близость. Наслаждение как самоцель. Когда занимаешься сексом потому, что хочешь получить удовольствие. Ты предвкушаешь его, причем заранее, ты получаешь наслаждение и остается приятное послевкусие… Похоже на гурмана, который наслаждается каждым кусочком вкуснейшей еды. Двое партнеров, как гурманы, прислушиваются к собственным движениям души и тела, они нацелены на наслаждение. Пусть даже это чаще всего – собственное наслаждение, но… «Для меня удовольствие будет не полным, если я не увижу наслаждения партнерши». Партнеры могут не любить друг друга, но взаимное стремление к удовольствию вполне может создать прекрасный союз – пусть даже всего на одно соитие. Секс как стремление выразить свои чувства (любовь). Секс – это продолжение общения, и от того, какое общение установилось между партнерами, многое зависит в их сексуальной жизни. Сексуальные ласки могут передавать партнеру на языке тела любовь, нежность, благодарность за чудесный день, близость… Два человека телом говорят друг другу о взаимной ценности и важности, о тепле и страсти... Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина…Как кисть кипера, возлюбленный мой у меня в виноградниках Енгедских.О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные.О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен! и ложе у нас - зелень;кровли домов наших - кедры, потолки наши - кипарисы. (Песнь Песней Соломона) Секс как стремление выразить свои чувства невозможен, если не знаешь человека, если он/она – случайный человек, подцепленный где-нибудь в ночном клубе. Он невозможен, если партнеры избегают говорить друг с другом о важных и интимных вещах, боясь отвержения. Например, молчат о проблемах в сексе, опасаясь этим самым обидеть партнера. Симулируя страсть или оргазм вместо того, чтобы разобраться, что же происходит в отношениях... Невозможно выражать телом то, чего нет. Поэтому проще пользоваться суррогатами. Быть «настоящим мужиком», у которого много сексуальных побед, но не хватило мужественности выстроить отношения ни с одной из «побежденных» женщин. Быть сексуальной стервой, так никогда и не сумевшей сказать «люблю» своим телом… Причины, по которым люди выбирают именно суррогаты, разнообразны, но пост и без того уже большой. Как отличить суррогат от чего-то подлинного? Самый простой способ – прислушаться к своим эмоциям после секса. Будет понятно.

Пока нет комментариев

Вчера у меня на сессии пациентка сказала фразу, от которой я, старый толстый лысый красивы психотерапевт, замер на полуслове с чашкой чая в руке.Она сказала: "я сегодня шла на консультацию и заметила, что мне грустно. просто грустно. без повода".Мы молчали минуты две. Она - потому что сама не поняла, что сейчас произошло. Я - потому что понял хорошо. И не хотел торопиться.Мы шли к этой фразе два года.Есть такие пациенты, про которых коллеги говорят шёпотом, как про срамную болезнь: "нарциссическая структура". И это звучит почти как приговор. Молодые терапевты их не боятся потому что ещё с не умеют их Видеть. Опытные - вздыхают и записывают через раз. В профессиональном фольклоре за этим словом тянется шлейф: "трудный", "манипулятивный", "использует", "выгорание гарантировано".А я хочу сегодня поговорить не о трудности. Я хочу - о том, откуда это вообще берётся. И что человек на самом деле пытается сделать, когда ведёт себя "нарциссически".Начну с неудобной правды.Значительная часть взрослых с выраженной нарциссической структурой - это люди, которые в детстве пережили то, о чём не принято говорить за семейным столом. Сексуальное насилие. Инцест. Хроническое насилие, отвержение и пренебрежение в семье, где некуда было пойти и некому рассказать. Ситуации, в которых ребёнок был использован как функция - объект удовольствия, контейнер для чужой агрессии, продолжение родительского "я".Чем больше я погружаюсь в эту тему - тем страшнее становится. Потому что за каждым таким пациентом стоит ребёнок, которого не было. В том смысле, что его как отдельного человека - не было. Было тело, которое использовали. Была функция. А его самого - не было.Ребёнок не может вынести того, что с ним делают. Психика делает единственное, что умеет - уходит. Ребёнок перестаёт быть в своём теле. Перестаёт чувствовать. Перестаёт знать, что он хочет, что ему больно, что ему страшно. Потому что знать это - невозможно пережить.На месте живого чувствующего "я" образуется пустота. Не метафорическая - самая настоящая. Как у Башлачёва: "все реже и глуше, все резче, короче вода превращает себя в невода".Чтобы не расплескаться, не исчезнуть, хоть как-то удержать форму - ребёнок перестаёт быть водой и становится сетью, пустой внутри, но и парадоксальной ловушкой.Человек, выросший из такого ребёнка, часто говорит странную фразу: "я не знаю, кто я". И это не кокетство. Это очень точное описание. Там, где у других - ощущение себя, своих желаний, своих границ, - у него туман. Или чёрная дыра. Или просто - ничего.И вот из этой пустоты растёт весь пердимонокль.Если я не чувствую себя изнутри - мне нужен способ узнать, существую ли я вообще. И единственный способ - смотреть на себя глазами другого. Я существую настолько, насколько меня видят. Я жив настолько, насколько на меня смотрят.Это не злой умысел. Не манипуляция. Не "абьюзивное поведение", прастихосподи.Это единственный доступный способ самоощущения у человека, у которого внутреннее ощущение себя было разрушено в возрасте, когда оно только начинало формироваться.Теперь - что происходит в кабинете.Такой пациент приходит и начинает искать зеркало. И начинается то, что я бы назвал - демонстрацией. Но не в смысле "демонстративный", "вычурный", "фершробен". Нет, именно демонстрация как процесс предъявления, демонстрирования.Сначала приходит например соблазнительная женщина. Тонкий парфюм, красивое платье, длинные взгляды, лёгкий флирт, который как бы и не флирт. Проверяет: я существую как желанная?Не срабатывает - приходит самой лучшей пациенткой. Прочитала всю литературу, схватывает интерпретации на лету, рассказывает, как благодаря мне на третьей сессии был прорыв, какого не бывает у других ваших пациентов. Проверяет: я существую как особенная?Не срабатывает - приходит жертвой. Страшная история за страшной, никто в мире так не страдал. Проверяет: я существую как самая пострадавшая?Потом может прийти полезной. Приносит статьи - "вам будет интересно". Рекомендует меня знакомым. Беспокоится, не устал ли я, не голодный ли. Между сессиями присылает тёплые сообщения. Проверяет: я существую как нужная? Как дающая? Как важная?Потом - вовлекающей. Спрашивает про мою жизнь, про мою семью. "Мне кажется, мы так похожи". Проверяет: я существую как та, к кому тянутся?Потом - коллегой. Приходит с готовой интерпретацией: "у меня сейчас активируется детская часть, я работаю с этим через майндфулнесс". Берёт на себя роль со-терапевта, начинает мягко рулить - "давайте сегодня обсудим вот это, это важнее". Проверяет: я существую как равная профессионалу?И напоследок - агрессором. "Вы плохой терапевт. Вы мне не помогаете. Я зря трачу деньги". Проверяет: я существую как сильная? Способная вас уничтожить?Роль за ролью. Образ за образом. Подстройка. Как всегда и везде в жизни. С самого детства, про которое как раз и не говорят за столом.И вот здесь - самое главное, ради чего я это пишу.Человек, который всё это делает, - не манипулятор. Он не играет в том смысле, в каком играет актёр. Актёр знает, что он играет, и знает, какой он за ролью. Актёр входит в роль. И выходит из роли. А здесь за ролью нет никого. Точнее - там та самая пустота, в которую человек боится заглянуть больше всего на свете. Потому что в детстве, когда он туда последний раз заглядывал, там было невыносимо.Все эти роли - не маски поверх настоящего "я". Это заместители настоящего "я", которое было разрушено раньше, чем успело сформироваться. Человек не прячет себя за ролями. У него на месте себя - роли. Это совершенно разные вещи.Поэтому когда такому пациенту популярные психологи из инсты говорят "будь собой" - это самая жестокая фраза, которую он может услышать. "Себя" у него нет. Фраза звучит как "сделай то, чего ты не умеешь, и мы тебя за это отвергнем". И тогда они тоже становятся популярными инста-блогерами. Они были функцией с детства, они продолжают ей оставаться.Работа с такими пациентами - очень долгая. Годы, не месяцы. Не потому что они "трудные" и "сопротивляются". А потому что прежде чем человек сможет чувствовать себя - ему нужно сначала поверить, что есть что чувствовать. Что там, в этой пустоте, может что-то появиться - и это что-то не убьёт его, не будет использовано против него, не осмеяно, не выброшено, не растоптано, не выкинуто, не отвергнуто.Для этого в кабинете должен сидеть терапевт, который выдерживает все примерки и не ломается. Не отвечает на соблазнение. Не восхищается блеском. Не пугается агрессии. Не тонет в историях ужаса. Не принимает услуги и подарки. Не втягивается в близость. Не уступает роль со-терапевта. И при этом - самое трудное - не становится холодным. Остаётся тёплым, живым, присутствующим. Просто не зеркалом. И это то, чему НЕ учат ни в ВУЗе, ни на учебных курсах. Разве что на самых толковых. Если повезет на них попасть. Скажу честно, я таким потихоньку только становлюсь.Честно скажу - это изматывает. После таких сессий я иногда сижу минут сорок, смотрю в окно и ничего не делаю. Смотрю, как апрельские сумерки ложатся на крыши, как зажигаются окна в доме напротив, как голубь идёт по карнизу и Ксеркс орет ему на кошачьем через окно.Пациент годами проверяет: ты всё ещё здесь? Не превратился в зеркало? Не сломался? Не ушёл? И каждый раз, когда терапевт оказывается на месте - живой, целый, тёплый, отдельный - в нем что-то очень медленно начинает сдвигаться.Потому что впервые в жизни рядом с ним есть человек, который не требует от него быть зеркалом для себя. И не соглашается быть зеркалом для него. А просто - есть.И однажды он приходит и говорит: "мне сегодня грустно. просто так. без повода".Это не прорыв. Не инсайт. Не "результат терапии". Это первое дыхание того "я", которое было задушено в детстве и впервые за сорок лет осмелилось сделать вдох.Задумался сейчас, а зачем я это пишу? Потому что и мне сейчас грустно. И без какой-то цели. Как скажут коллеги "контрперенос словил".Если вы узнаёте в этом описании себя - вы не манипулятор, не "нарцисс" в том обывательском наплевательстком смысле, в котором это слово стало ярлыком. Вы - ребёнок, которого когда-то вынудили уйти из себя, чтобы выжить. Все ваши роли - это способ существовать в мире, в котором иначе существовать вам не дали. И то, что вы их играете - не ваша вина. Это требование структуры, которая формировалась там, где выбора не было.Если вы узнаёте в этом описании близкого человека - он не играет с вами. Он не знает, как по-другому. Ему самому страшнее, чем вам. И если рядом невыносимо - это ваше право уйти. Но уходя, не добавляйте к его списку "ты плохой человек". У него этого и так достаточно.А если вы - терапевт, который узнаёт своих пациентов, - скажу только одно. Держитесь. Это очень долгая работа. И она стоит того.Потому что однажды, через много лет, вам скажут: "мне сегодня грустно. просто так".И вы поймёте, зачем вообще сидели в своём кабинете все эти годы.

Пока нет комментариев