ПЕРЕСБОРКА


Ко мне часто обращаются родственники бойцов с просьбой, которая звучит примерно так: «Помогите ему вернуться к прежней жизни».
Вдумайтесь в саму формулировку: «ВЕРНУТЬСЯ к ПРЕЖНЕЙ жизни». По сути это звучит как запрос: «Сделайте так, чтобы он стал таким, как раньше». При этом родственникам гораздо проще принять его изменившееся тело (в случае возвращения бойца после ранения), но В РАЗЫ сложнее понять, что к ним вернулся не тот, прежний, парень, а совсем другой человек, с которым предстоит знакомиться заново. И ещё труднее - осознать, что за это время сам «тыл» тоже изменился. Именно ввиду этих двусторонних трансформаций в рамках одной даже семейной системы становится понятно, что запрос на «возврат к прежней жизни» некорректен. Также, как невозможно, например, втиснуть себя в свою старую одежду, когда ты сам вырос на 2 размера.


Возникает вопрос: что же тогда делать, если пути к прошлому нет? На самом деле речь идет про адаптацию к новой жизни, но не только лишь одного человека, прошедшего через войну, а целиком ВСЕЙ семейной системы, которая столкнулась с этой войной. И адаптация в данном случае - это вовсе не возврат назад. Отношения, кстати, чаще всего «ломаются» именно тогда, когда изменившиеся люди пытаются играть в «прежнего себя».


С момента начала СВО уже, наверное, нет человека, который не слышал бы про ПТСР - посттравматическое стрессовое расстройство. Про него говорят на каждом шагу и любые изменения в поведении ветерана боевых действий впихивают в это понятие. Но мало кто знает, что есть и другое явление - ПТР, или посттравматический рост, когда под влиянием боевого стресса происходит глубокая личностная трансформация и человек не просто восстанавливается, а становится сильнее, чем был до травмы. Это не отрицание трудностей пройденного пути, не привыкание к прежней мирной жизни, а процесс именно пересборки себя - с опорой на полученный военный опыт.


ПТР может проявляется у ветеранов боевых действий и участников СВО в виде:
🧩 Появления новых смыслов и ценностей, новых целей и приоритетов в результате переоценки своей жизни.
🧩 Ощущения личной силы из-за того, что выдержал и прошел тяжелейшие испытания и вернулся живым.
🧩 Способности к более глубоким отношениям с родными - в большей, чем до войны, ценности близких.
🧩 Готовности к переменам и освоению новых ролей.
🧩 Экзистенциальных изменений - обретение нового смысла жизни, переосмысление духовных основ.


Исследование управленческого потенциала участников СВО 2025 года показало, что ветераны боевых действий демонстрируют высокие уровни посттравматического роста, проявляющегося в лидерстве, большей психологической устойчивости по сравнению с гражданскими людьми, мотивации достижения и готовности брать ответственность на себя. Они превосходят гражданских служащих по таким параметрам, как «сила личности» и «управленческие способности».


Война полностью перестраивает психику, и «возврат» к прежнему «Я» становится невозможен. В связи с этим, адаптацию корректнее рассматривать не как «ремонт старой личности» после психологической боевой травмы, не как возврат к прежней жизни, а как процесс именно пересборки себя и «построение» новой личности на основе приобретенного боевого опыта. А поскольку человек возвращается в систему отношений, то, соответственно, и «пересобраться» должна вся эта система. Это непросто и, понятное дело, требует времени, поддержки близких или, возможно, помощи специалистов. Но понимание сути происходящих процессов - уже большой шаг на пути к новой жизни и шанс на то, что эта адаптация (читай - «пересборка») пройдет успешно.

Пока нет комментариев

НАУЧИТЕ СЕБЯ НЕ БЫТЬ ОТЛИЧНИКОМ


не быть первым, не быть победителем.


Дайте себе передышку быть собой.


Ребенку своему дайте передышку — быть.


Ошибаться, служить не требованиям и нормам, а вдохновениям и талантам. Этому учите и детей — свободе не быть никем, кроме как собой. Отличник — роль. Его играть несложно, ты всегда должен быть таким, каким тебя хотят видеть учителя, начальники и командиры.
Правильные ребята проиграют тем, кто счастливей, а значит энергичней и живее. Жизнь не учит правилам, она учит, что время летит, камень лежит, а ты меняешься. Ребенок это генератор будущего и вы его первая ступень, его батарейка, его точка сборки, не вкручивайте ему тяжелых деталей из обязательств лишних и надуманных.


Я преподаю у студентов уже пятнадцать лет, это не много, но я вижу в зрелых и взрослых людях детей, вижу их родителей и вижу что обучение дизайну это хороший маркер внутренней свободы. Дизайн - это умение мыслить возможным. Тут недостаточно быть отличником, тут надо быть незнайкой, хулиганом и провалить тесты, чтобы найти новое. Я вижу взрослых, даже отдельных педагогов, которым в детстве прививали «быть правильным», не разрешали двигать в комнате мебель так как удобно, «кушать кашу».


Детям не надо учиться свободе, это их естественный образ мышления.


— Разрешите ребенку и помогите подвигать в его комнате всю мебель, как ему хочется и в будущем он изменит мир, станет частью великого перемещения идей и правил.
— Покажите, что и вы ошибаетесь, многое не умеете, но исправляете и все свое время учитесь, для удовольствия.
— Возьмите ребенка за руку и поведите к себе на работу, покажите свой мир, свой стол, своих коллег. Если в вашей компании такое невозможно — увольняйтесь, вы среди пустоты и бессмыслицы.
— Войдите в мир ребенка, сидите на полу его комнаты и спрашивайте о рисунках его, его историях, друзьях. Ложитесь на пол, смотрите в потолок и разговаривайте. Если ребенку уже за двадцать — поезжайте вместе в поля и лежа в траве, просто молча посмотрите в небо. Это небо теперь ваше — навечно, ведь вы его разделили.
— Перестаньте навязывать ребенку свои успехи. Если вы дизайнер не учите ребенка рисовать. Не учите его музыке, если музыкант. Еще не понятно, что лучше для вашего сына или дочери обилие возможностей стать вами, или единственный шанс стать собой.
Но счастье в руках тех, кто занят любимым делом, а не плетется в секцию, которую ненавидит. Жизнь полна обстоятельств, где побеждают не чемпионы, не терпилы и не отличники, а счастливые неудачники, полные надежд и планов перевернуть ожидания окружающих.
— Научите ребенка любить. Расскажите о своей любви, как вы встретили его отца, как впервые увидели его мать. Расскажите, что любить бывает больно, что надо учиться прощению, учиться любить вопреки — только это позволяет в жизни не сломаться и не переломать кости хрупким чувствам.
— Дайте ребенку самому выйти во двор с пачкой мела и раздать его другим. Пусть рисуют на асфальте, пишут, а вы издалека, с другой планеты вселенной взрослых смотрите, как ваш малыш становится собой. Собой без вас — но с вами в далеке. Так он проживет счастливую жизнь иногда глядя в небо, вспоминая мел, стол, который двигал у себя в комнате —сам, как лежал на полу с отцом и представлял, то, что стало его миром сейчас —вашим общим миром.
— Не учите ребенка быть гением, не торопите знания, не учите пяти языкам. Наблюдайте в сторонке, как он смотрит на книги на верхней полке, не помогайте — достанет сам. Главное, чтобы эти полки вы ему в обилии предоставили.


Научите себя не быть отличником, не быть первым, не быть победителем.

Пока нет комментариев

Деньги — это «ресурс ресурсов». С их помощью можно получить почти всё: товары, услуги, технологии, власть.Но в семьях, в парах деньги перестают быть просто средством платежа. Они становятся языком — тем, через что мы говорим когда не умеем/не можем говорить напрямую.Деньги — это язык безопасности, когда накопления в семье снижают тревогу. Язык доверия, когда общий бюджет — попытка соединить разные системы в одну. Язык любви, когда дорогим подарком пытаются сказать то, что словами произнести стыдно или страшно. Язык извинения, когда вину можно искупить компенсацией за ущерб (шуба за измену), за недостаток внимания и любви (воскресный папа). Деньги — важный способ заявить о власти, когда тот, у кого их больше, диктует, как остальным жить.Финансовые вопросы — одна из главных причин стресса, конфликтов, разрывов отношений между родственниками и разводов. Но мы, психологи, хорошо знаем: за спорами о деньгах стоят другие слова. Нехватка признания. Страх зависимости. Отсутствие доверия. Деньги здесь — лишь поверхность, за которой тянутся глубокие корни эмоциональных проблем в семье или в паре.Одна из таких проблем — травма, связанная с ценностью человека только через его функцию. Пока ты приносишь ресурс, ты нужен. Перестал — исчезни.Травма требует завершения или подтверждения привычной картины мира. Поэтому те, кого использовали, игнорировали их личность и потребности, ищут тех, кто примет их просто так — когда они не хотят или не способны выполнять необходимые функции.В реальной жизни это выглядит абсурдно, если не знать логики травмы. Мужчина отказывается обеспечивать жену с малолетними детьми. Для него её требования — предательство, доказательство, что ей нужны только его деньги. Он не видит, что в этот период максимальной уязвимости она действительно нуждается в его биологической роли — добытчике, защитнике, том, кто обеспечивает выживание их потомства и заботу о ней. Эта роль древнее его нарциссической раны. Но травма диктует свою логику: если любят только за функцию, лучше не функционировать вовсе. Лучше отказаться, чем снова быть использованным.У женщины — своя встречная травма. Она выросла в мире, где женщинам искусственно затрудняли доступ к ресурсам: меньше платили за ту же работу, усложняли пути к элитному образованию и к власти; переложили на женщин домашний неоплачиваемый труд и мало оплачиваемый декретный отпуск. Женщина научилась, что безопасность возможна только через прикрепление к мужчине. Но вместе с этим она усвоила правила: если ты нуждаешься, ты обязана. Если он платит, ты должна. Для женщины в этом долженствовании теряется право на собственные желания, на отказ мужчине/детям, на усталость, на то, чтобы быть принятой не за услуги, а просто за то, что она есть.Эта пара находит друг друга. Он боится быть ресурсом, она боится быть бесполезной или некрасивой, потому что красота — это еще один ресурс. Он видит в ней подтверждение своего страха — «вот, опять используют». Она видит в нём подтверждение своего — «вот, опять придётся платить собой». Они играют одну и ту же пьесу по заданным ролям. Но оба актёра на сцене скованы одним и тем же страхом — быть нужными только пока они полезны.Их личная история не случайна.Она вырастает из системы патриархата, в которой ценность человека привязана к его функции, и никому не дает права на свободу и уязвимость.Женщина в патриархате не может быть независимой, потому что тогда она опасна для мужчин: ее нельзя контролировать, она становится конкурентом за ресурсы и ставит вопрос о своем праве на власть. Мужчины наказывают женщин за независимость (в самом крайнем варианте за проявление жизни — голос в общественных местах в Афганистане) или в более цивилизованных обществах отвергают, предпочитая более уязвимых, податливых и готовых «повиснуть» на мужской силе и/или деньгах.Однако мужчины в этой системе такие же заложники: мужчина не может быть слабым, нуждающимся, потому что тогда он ничтожество. И рядом со свободной женщиной ярче видны его несовершенства и дефекты, оказывается, он не так-то уж безусловно нужен. Наоборот, свободная женщина требует от него то, что он меньше всего привык делать: слышать ее, уважать и договариваться с нею, нести взятые на себя обязательства. Свободная женщина может однажды выбрать кого-то другого или одиночество.Кроме того, патриархат не просто сделал мужчин владельцами ресурсов — но одновременно превратил их самих в ресурс, в средство для выживания и чуть ли не единственный способ обогащения женщин.В системе неравенства женщина вынуждена зависеть — и ненавидит себя за эту вынужденность. Мужчина вынужден обеспечивать — и ненавидит других за то, что они зависят. Эта пара обвиняет друг друга в меркантильности и эмоциональной холодности, не видя, что оба защищаются от одного и того же — от риска быть отвергнутыми, если перестанут быть полезными.Деньги вообще существуют только потому, что люди договорились им доверять. Бумага и цифры сами по себе ничего не стоят. Но научиться доверять друг другу, больше, чем государствам, печатающим деньги, нам оказывается гораздо труднее.Некоторые люди предпочитают функциональные отношения, чтобы не испытать уязвимость привязанности. Им легче выполнить «свой долг», чем признать: делаю это, потому что ты мне дорог. Легче контролировать через деньги, чем довериться. Легче менять партнёров, повторяя один сценарий, чем рискнуть и узнать, что любить можно — и это не всегда разбивает сердце.Деньги остаются удобным способом обмена. Но в отношениях мы обмениваемся не только ресурсами. Мы обмениваемся риском быть увиденными настоящими — со своими страхами, травмами, «унизительной» потребностью в другом человеке.Может быть, настоящая безопасность начинается там, где мы начинаем доверять, что нас любят за то, что мы есть?.. Но как дойти до этого места, если нарциссичное общество всё ещё считает нас полезными за то, что мы производим? Если вся система устроена так, чтобы превращать людей в функции друг для друга?Мы не выберемся из этого поодиночке. Но можем начать с малого — с вопроса не «что ты мне должен?», а «чего ты боишься?». С признания, что за его жадностью или её требовательностью скрывается страх остаться в одиночестве.Мы можем рискнуть быть уязвимым там, где раньше защищались контролем.Но это не гарантия счастья. Это только возможность — перестать повторять одну и ту же историю с новыми партнёрами. Увидеть другого человек с его болью, а не только себя со своей. И, может быть, построить те редкие отношения, где деньги останутся средством обмена — а доверие будет глубоким и настоящим.

Пока нет комментариев

В жизни жертвы не всегда присутствует какая-то одна, тяжелая травматичная ситуация в привычном понимании. Сколько бы человек ни приглядывался к своей истории, он не может точно сказать, из-за чего именно в его жизни всё пошло «не так».Отсюда частые мысли: «такая уж судьба» или «дело в какой-то мелочи: вот если бы мама тогда купила мне те красные босоножки, я бы теперь была такой неуверенной в себе!»На самом деле существует особая категория людей – потомственные жертвы. С ними, как правило, глобально не происходит ничего такого уж страшного, даже если в их жизнях мало радости и света.Жизнь не трясет их по ухабам и не бьет со всего маху о скалы, как некоторых других. Поэтому они часто сами обесценивают свое несчастье: «есть те, кому гораздо хуже. А мне – грех жаловаться!» Тем не менее, и таким жертвам хочется выть на Луну от того, как тоскливо они живут.И хотя, возможно, хорошо, что нет каких-то серьезных потрясений или душевных надломов – то есть, не приходится бороться с последствиями серьезных травм – есть и другая сторона медали: отсутствие таких потрясений не дает встретиться с правдой жизни.Умеренный, но постоянный дискомфорт становится привычным и не вызывает достаточно боли, чтобы найти в себе силы бороться с ним или протестовать против него.Потомственные жертвы барахтаются в болоте собственной тихой жизни. С одной стороны, они не представляют, как можно быть этим недовольным (ведь ничего страшного не происходит), а с другой – не знают, как можно так жить дальше, ведь если честно, это совершенно невыносимо!Семейная традиция несчастья: как передается модель жертвенностиПотомственные жертвы – это дети жертвенных родителей. Те, в свою очередь, тоже были жертвенными. Эта цепочка может тянуться через многие поколения. Даже если в семье нет ярко выраженного абьюзера, сама атмосфера жертвенности формирует особые черты у ребенка. Вот некоторые составляющие такой тихой, но полной несчастья жизни:Чувство стыда за мелкие промахи близких:В тот момент, когда семья могла бы поддержать и вернуть уверенность после ошибки, жертвенная семья отворачивается и нагнетает обстановку. Вместо опоры – осуждение или холодное молчание, что заставляет ребенка чувствовать стыд за родителей.Всеобщая безнадежность и унылость:«Вот такая жизнь, никуда от нее не деться. Надо просто продолжать тянуть свою лямку, не вешаться же, в конце концов!» – это становится лейтмотивом жизни, притупляя любые яркие краски.Чувство незащищенности:Дети таких родителей рано понимают, что их папа и мама – люди слабые. Ими трудно гордиться, и не стоит ждать, что они будут бороться с миром за своего ребенка.Порой детям жертвенных родителей приходится переживать страшное: родитель занимает сторону постороннего преследователя, а не собственного ребенка, просто потому что он слаб и беспомощен.Ошибки как катастрофы, страх действий:Дети жертвенных родителей ужасно боятся ошибок, ведь каждая промашка кажется концом света. Если что-то не получилось с первого раза, кажется, что так будет навсегда. Из-за этого они часто избегают любых активных действий, предпочитая оставаться в зоне привычного дискомфорта.Жизненные этапы – как трагедии:Естественные для всех людей жизненные этапы также воспринимаются как трагедии.Родился ребенок – горе, потому что дети это одни хлопоты.Ребенок подрастает – снова горе, за ним сложнее уследить.Подросток – держитесь, теперь он даст вам жару!Взрослый ребенок нашел любовь – вообще беда, ведь он «забросит родителей»!В жертвенной семье нельзя расти, болеть, грустить, меняться – всё это ужасно пугает родителя-жертву.Закапывание талантов и поиск виноватых:Родители-жертвы часто прячут свои таланты в землю от собственной робости. Хорошо, если родитель честно говорит: «Боюсь, что мой талант никому не нужен!» Тогда у ребенка есть шанс отбросить такой пример и проявить себя.Но часто жертвенные родители, в лучших традициях, ищут виноватых, и ими становятся дети. «Мама не стала художником, потому что стала мамой» – грустная история, в которой ребенок может отрабатывать навешанную на него вину за родительскую робость и нереализованность.Если сыну пока не хватает критического мышления, чтобы подвергнуть эту концепцию сомнению, вина въестся под кожу, и тогда будет поздно.Мир без радости и гордости:В жертвенных семьях не принято смеяться, радоваться, гордиться. Дресс-код – подавленность и печальное лицо. Если кто-то смеется, радуется или гордится, его тут же приводят в чувство:«Ты что, забыл, в каком мире живешь?», «Лучше бы уроки сделал, а то будешь работать дворником!», «Кто много смеется, тот потом много плачет», «Смех без причины – признак низкого интеллекта».«Мышление бедности» и финансовые трудности:Принято довольствоваться малым – это и есть «мышление бедности». Семья может быть вполне состоятельной, но жить в режиме строгой экономии.Объяснения могут быть разными: «лучшее отложено для торжественного случая», «для нормальной жизни много не нужно», «выставлять достаток опасно, скромнее надо быть», «откладывать ради грандиозной цели, которая все никак не приблизится».Но гораздо чаще в жертвенных семьях проблемы с деньгами реальны. Взрослые не ценят свои таланты, не умеют себя «продавать» по хорошему ценнику. Денег постоянно не хватает. Им как будто неизвестно, что любая профессия может оплачиваться по-разному, в зависимости от «упаковки», репутации и навыков.Это жизнь в стиле «голь на выдумку хитра». Дети в такой семье тоже часто вынуждены тяжело трудиться, а если нет – страдать от чувства вины за то, что взрослые «героически» добывают базовые вещи.Дети из таких семей часто ведут себя как «сороки-вороны»:Им часто не хватает тепла, любви и состоятельности от собственной семьи. Поэтому они легко увлекаются чужими ресурсами – деньгами, жизненной энергией.Это может быть дружба с ребенком из богатой семьи ради возможности прикоснуться к роскоши, или отношения с более состоятельным взрослым ради дорогих подарков и ощущения «меня выбрал богатый взрослый любовник!»Запрет на взросление и вечное «детство»:Взрослые дети жертвенных родителей словно лишены права становиться взрослыми. Довольно трудно бунтовать против родителей, которые вяло сопротивляются и просто давят любые импульсы ребенка виной, страданиями и стыдом.Когда ребенок вырастает и пробует отделиться, чтобы наконец слезть с родительской шеи (о чем они открыто мечтали все эти годы), оказывается, что родители снова недовольны. Но они не делают ничего, что позволило бы взрослому ребенку ощутить себя правым и защитить свое право на взросление.Наоборот, жертвенные родители обезоруживают своей беспомощностью, болезненностью и жалким видом. Им очень трудно «бросить одних», как они транслируют. Так что часто при жертвенных родителях дети остаются детьми до самой смерти.Родители впадают в детство и эксплуатируют:Жертвенные родители имеют свойство впадать в детство. Когда они видят, что их повзрослевшие дети становятся способными давать ресурс, жертвенные родители считают вполне естественным пользоваться этим без всякой меры и совести.Они рассуждают примерно так:«Столько трудов было в тебя, сынок, вложено, теперь ты постарайся ради мамочки».Взрослые дети часто обеспечивают вполне дееспособных жертвенных родителей. Но это ещё не всё: они начинают вести себя по-детски и разрушают личную жизнь собственного ребенка, постоянно требуя внимания, словно плачущий младенец. Какая жена будет мириться с тем, что свекровь выдергивает мужа из пастели посреди ночи постоянно, словно плачущий младенец?Самого взрослого ребенка это тоже безмерно раздражает, но жертвенный родитель этого словно не замечает. Он, как ребенок, довел взрослого до белого каления, но свою «конфетку» получил.Настолько тяжела жизнь жертвенных родителей в их восприятии, что с повзрослевшего ребенка обязательно нужно стрясти как можно большую компенсацию за его выращивание и воспитание.Приписывание достижений и зависть:Если ребенок жертвенных родителей чего-то добивается, они склонны приписывать это себе, даже если не имеют к этому никакого отношения. Они способны на сильную зависть к собственным детям в любых сферах.Завидовать дочери за то, что она родилась немного симпатичнее тебя – абсурд? Только не в жертвенной семье. Завидовать сыну за то, что ему не приходится пахать в поле, как когда-то приходилось тебе? Да, в жертвенной семье и такое возможно.ЗаключениеИтак, похоже, что эта семейная традиция – передавать по наследству не столько богатства, сколько этот особый «дар» жизни в состоянии легкой, но неизбывной тоски – успешно перешла к нам. Кто бы мог подумать, что этот «ценный багаж» из родительских страхов, нереализованных желаний и тихого смирения окажется таким «долговечным».Признать, что наши родители, эти уважаемые мастера «жизни как она есть» (и, будем честны, весьма умелые передатчики этого «искусства»), сами были продуктом своих сценариев – это, конечно, первый, такой необходимый шаг.Ведь это так удобно: считать, что все их «почти получилось» и «если бы только…» теперь – наша заслуженная доля.Но вот в чем самая ироничная соль? Они, возможно, были заложниками своих паттернов. А у нас теперь есть эта… слегка надоедливая, но полезная штука под названием «осознанность». Она как бы намекает, что мы можем не продолжать эту семейную сагу о «жизни вполсилы».Мы можем выбрать написать свою собственную историю. Или, конечно, просто листать старую, если так спокойнее. Выбор, как всегда, за нами...

Пока нет комментариев