Сегодня
Не оплакивайте своих умерших, ибо они стали клетками, из которых вылетели птицы.
Иногда нам кажется, что смерть — это конец. Точка. Пустая комната. Холодная тишина после последнего слова.
Но, возможно, смерть — это не исчезновение. Возможно, это освобождение.
Мы держимся за людей так крепко, будто можем удержать их здесь силой любви. Перебираем фотографии, перечитываем старые сообщения, вслушиваемся в забытые интонации голоса. Нам страшно отпустить, потому что вместе с человеком уходит часть нашего мира. И тогда сердце начинает плакать не только по нему — по себе прежнему, по тем дням, когда он был рядом.
Но птицу нельзя навсегда оставить в клетке. Даже если клетка золотая. Даже если в ней любовь.
Каждый человек однажды становится больше своего тела. Больше своих болезней, страхов, возраста, усталости. И, может быть, в тот миг, который мы называем смертью, происходит не трагедия, а превращение. Тихое. Непостижимое. Почти священное.
Остаётся клетка. Одежда. Имя. Могила. Вещи, к которым больше никто не прикоснётся так, как раньше.
А сама птица улетает.
И, возможно, именно поэтому иногда мы чувствуем присутствие ушедших не на кладбищах, а в ветре, случайной песне, луче света на стене, в чьих-то глазах, внезапно ставших родными. Они перестают быть телом и становятся чем-то большим — памятью, теплом, внутренним голосом, невидимой любовью, которая уже не просит ничего взамен.
Горе — это цена любви. Если бы мы не любили, мы бы не плакали. Но настоящая любовь не заканчивается у края жизни. Она просто меняет форму.
И, может быть, самое важное, что мы можем сделать для ушедших, — не цепляться за прутья пустой клетки, а поднять глаза в небо.
Туда, где всё ещё летят их птицы.
Трудно работать, если мы вместо того, чтобы создать условия, пытаемся изменить то, что совсем не хочет меняться.
Воздействовать, кажется, действительно, легче, это мы усвоили ещё будучи в родительской роли. Легче, потому что это позиция сверху, из точки, где уже есть карта, маршрут и представление о конечной цели. Терапевт, родитель или преподаватель, который «воздействует», опирается на знакомые тропы: он знает, как надо, он ведёт, он контролирует, ему кажется, что если он прошел через это сам, то проведет и другого.
Это позиция неуязвимости — не только потому, что она сильна, а еще и потому, что она закрыта. Такой броней легч эе, защититься от главного риска: встречи с чужой субъектностью, которая никогда не вписывается в готовые схемы.
Вот только не учитывается естественное сопротивление психики на намерение поменять в ней что-то извне.
Содействовать — значит идти рядом, а не впереди. Практиковать позицию, в которой нет готового ответа, нет гарантии результата, нет даже уверенности, что ты вообще нужен. Содействие требует того, что почти невозможно в культуре эффективности: способности быть в неопределённости, не знать, что будет дальше, и при этом не заполнять пустоту собой — своими амбициями, своими желаниями, своим представлением о том, каким должен быть клиент, ученик, ребёнок.
Содействие не рождает сопротивления, именно потому что нет внешнего намерения.
Воздействие похож на монолог, где другой становится объектом моего знания. Содействие — полифония, где другой остаётся субъектом, а я — всего лишь помощью для обретения его собственного голоса. И в этом смысле содействие — не мягкость и не пассивность. Это радикальная форма уважения к чужой скорости, чужому выбору, чужой возможности не меняться.
Терапевт, который выбирает содействие, выбирает не слабость, а чувствительность. Он отказывается от иллюзии всемогущества в пользу реальности присутствия.
И тогда вопрос не в том, «какой подход выбрать», а в том, каким способом быть. Это не значит отказаться от знаний и навыков, а означает встроить их в более широкий контекст — контекст вашей собственной субъективности.
Баба Яга распахнула дверцу холодильника и задумчиво хмыкнула. На завядшем пучке укропа лежала записка: «даже вeшaться тут стыдно. мышь». Смяв бумажку, Яга заглянула в морозилку. В центре лежал одинокий пельмень, кажется, с мyxoморами.
— Маловато будет, — пробурчала Яга, — придётся опять фастфуд заказывать.
Катнув по блюдечку огрызок яблока, Яга набрала знакомый номер.
— Служба доставки Кощей.еда приветствует вас!
— Заказ примите, — мрачно буркнула Яга, — салат «Мyxoмор» с курицей, сет роллов с жабой и пиццу «Василиса» на тонком тесте.
— Пить что-нибудь будете?
— Квас-колу без сахара.
— Это ваш сотый заказ и вам положен бонус от Кощей.еда. Мы положим вам в заказ порцию крылышек «Гуси-лебеди».
— А! Ещё, — встрепенулась Яга, — курьера мне Ивашку, и пoжирнее, пожалуйста.
Из блюдечка послышался нервный кашель.
— Яга Горыновна, мы на вас никаких Ивашек не напасёмся.
— Ой, да ладно вам, — Яга нахмурилась, — Ну, съeла одного-двух, ничего страшного. Вы всё равно студентов нанимаете, кто их там считает.
— Ваш заказ принят, ожидайте, пожалуйста.
Пока курьер катился через лес на самокате, Яга быстро устроила генеральную уборку. А то стыдно будет, — приедет курьер, а у неё паутина пыльная, кот посреди избы валяется и печь не топлена.
— Избушка, избушка, — позвонили в домофон, — повернись ко мне подъездом, к лесу мусоропроводом.
— Парадной, — проворчала Яга.
В дверь постучали.
— Заказ примите!
— Заходи милок, заходи. Ой! — Яга даже присела от неожиданности.
Курьером оказалась рыжая девчушка с косичками.
— А почему не Ивашку прислали?
— Простите, Ивашки кончились. Все на заказах.
Яга вздохнула. Есть девиц она не любила: косметика вызывала изжогу, а уговаривать сесть на лопату приходилось по три часа.
— Ну, давай вытаскивай, что там у тебя.
— Салат «Мyxoмор», сет роллов, пицца на тонком тесте.
— А бонус где? Мне крылышки обещали!
— Сейчас-сейчас…
Яга присмотрелась к курьерше и вдруг схватила её за руку.
— Ты чего такая грустная? Обидел кто?
Девчонка вдруг расплакалась.
— Меня парень бро-о-о-осил!
— Вот горе ты моё. Как зовут?
— Марьюшка…
— Знаю я, как твоему горю помочь. Садись и слушай…
Выпроводив через час девчонку с бyтылкой «приворотного» зелья и активным пcиxoлогическим настроем, Яга посмотрела на еду и скривилась. Пицца остыла, а роллов уже не хотелось.
— Тьфу, еда басурманская!
Яга собралась и отправилась в гости к Лешему. У него, справного хозяина и солидного мужчины, всегда была и кастрюля борща, и пюрешка с котлетами, и компот. Жаль живёт далеко и Ягу считает исключительно другом.
— Френдзонщик, — ворчала Яга, заводя ступу, — так бы и стукнула чем-нибудь тяжёлым.
Но тарелка борща, это тарелка борща. А Лешего она обязательно coблазнит. Потом. Если опять не объестся котлетами.
ТЕЛО ПОМНИТ ВСЕ....даже прочто чужое прикосновение
Я хочу, чтобы этот пост прочитали как можно больше мужчин и родителей мальчиков. И родителей девочек тоже.
Я сейчас под большими впечатлением. Расскажу по порядку. Сегодня была у нашего семейного остеопрактика. Суть работы - очень мягкое воздействие на тело. Работали с областью головы и шеи. Не в первый раз оказалось, что я не могу довериться и расслабить голову.
Мы пошутили, потом Александра спросила, безопасно ли для меня это воздействие (“да”) и разрешаю ли я ей (“да”). И по мере её бережного воздействия в моей голове начали проноситься разные картинки, в основном связанные с несанкционированными мужскими прикосновениями. И вдруг я вспомнила то, что было амнезировано больше 30 лет!
Мне примерно 16 лет, я еду в автобусе, сидя. И вдруг чувствую, что меня сзади гладят по шее и нижней части головы. Я несколько минут сверялась, не кажется ли мне.
Но вообще, я з а м е р л а. Я ничего не сделала, даже не повернулась посмотреть. Я очень испугалась, меня просто парализовал страх. Я не выскочила на следующей остановке. То есть я не сделала тогда ВООБЩЕ никакого действия, кроме как потерпеть. Кажется, это длилось около 2 остановок, то есть примерно 5 минут. Потом то ли я вышла на своей остановке, то ли он. Но всё прекратилось.
Я постаралась отдышаться и убедить себя, что ничего страшного не случилось. А голова и шея - не самые худшие места, к которым тянут руки. Гнева, кажется, не было. Остался страх ездить в транспорте. Потом страх ушёл, но бдительность со мной всегда.
И сегодня во время остеопрактики у меня сложился пазл.
Я никогда терпеть не могла прикосновений к голове. В парикмахерской я терплю и напоминаю себе, что я у своей любимой Мики, Оли или Натальи.
Я много лет не даю прикасаться к голове никому, даже самым близким.
У меня хронически напряжена задняя поверхность шеи и плеч (то самое замирание).
Я дичайше устаю от поездок в транспорте и в результате организовала свою жизнь так, чтобы работать из дома и не иметь этой ежедневной необходимости.
Какой гнев меня затопил! Гори в аду, неизвестный мне говнюк. Гори в своём личном аду. 30+ лет из-за того, что ты не мог держать при себе свои поганые руки.
А Александра, продолжая практику, сказала “что-то стало меняться”. Я рассказала, она поддержала.
Дальше я вспомнила, что у меня был ещё один такой эпизод через пару месяцев. И тогда я решительно пересела на другое место. Я думаю, что это и подлечило, и помогло забыть тот первый эпизод.
Но тело помнило. Тело помнило все эти годы.
Зачем я об этом пишу?
Во-первых, это ДЕЙСТВИЕ. Тогда я замерла, и действие было остановлено. Сейчас, когда оно поднялось, кроме принятия и проживания эмоций, нужен уровень действия. Пост вполне подходит.
Во-вторых, я хочу сказать мужчинам две вещи. Хорошим мужчинам, никогда не обижавшим женщин, я хочу сказать: если ваша женщина просит вас не хватать её неожиданно, пусть и игриво - она…
… не шутит
… не кокетничает
… не играет в игры.
Она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО может не помнить и сама не понимать, почему от каждого резкого прикосновения вздрагивает. Воспоминание (как это было многие годы у меня) может быть амнезировано.
Может, она даже улыбается. Может, она даже не говорит, а просто терпит. Но вы, если будете внимательны, можете увидеть, что она напрягается и вздрагивает.
Самое лучшее, что вы можете - сделать прикосновения мягкими, медленными и предсказуемыми. И только после того, как вы спросили: “можно сейчас до тебя дотронуться?” Да, для кого-то это звучит тупо - как это, спрашивать разрешения у своей женщины?.. Но поверьте, это делает пространство ваших отношений более безопасным.
В-третьих, я хочу сказать родителям мальчиков. Пожалуйста, объясняйте, что тело девочки, девушки, женщины неприкосновенно. Между собой у них мальчишечьи разборки, они так познают силу своего тела. Но они не должны эту силу направлять на девочек. Я наблюдаю, как правило “девочек бить нельзя” претерпевает сейчас… эммм… изменения. Это не полезно.
В-четвертых, я хочу сказать родителям девочек. Хорошо, если вы в семье относитесь к телу девочки с уважением. Папы, дорогие, не надо с девочкой, как с мальчиком. У вас с сыном другой стиль прикосновений. Вы помогаете ему узнать его силу. С дочерью - предельно бережно. Тогда она будет знать, что любое несанкционированное воздействие - это не ок, и его нельзя терпеть.
В-пятых: и это для плохих мужчин, которые позволяли себе то, что позволять было нельзя. Я верю в то, что мир мудр. Может даже дело не в мире. Если у вас системная поломка в мозгах, это не может не прилететь по вам бумерангом. Так или иначе, рано или поздно. И пусть так и будет.
В-шестых, дорогие мои женщины, кто, читая, вспомнили свои подобные эпизоды. Примите поддержку и сочувствие. Это было ужасно несправедливо. Если вы вспомнили что-то - теперь у вас к этому есть доступ и влияние этого события теперь открыто. Значит, можно ослабить или снять эти оковы.
Конечно, во мне пока говорит гнев. Но гнев лучше, чем замирание, стыд и страх. Я прямо почувствовала, как моя шея стала свободнее и вышла из плечей.