Тебе дарован великий дар жить. Ты имеешь возможность созерцать и чувствовать. Тебе дарована возможность слышать музыку и видеть улыбку любимого человека. Тебе дарована возможность идти босиком по нежной траве и плавать в могущественных реках. Рядом с тобой живут птицы и рыбы. У тебя есть все что бы любить и дарить любовь. В тебе так много места для радости. У тебя есть солнце и миллионы звезд. У тебя есть все и ты есть все. Ты есть жизнь и ты можешь дарить жизнь. Это прекрасно, что ты есть. И посмотри сколько у тебя есть!

Пока нет комментариев

Мама вырастила Ваню одна. Так и не вышла замуж, вкладывала все в сына, купила ему квартиру, оплатила университет. Он стал замечательным мужчиной, успешным. Вот только ему уже пятьдесят. Он никогда не был женат, у него нет детей. Всю жизнь пытался вернуть маме неоплатный долг. Не получилось.


Отец Ксюши работал днем и ночью ради детей. У него были большие планы – особенно на дочку. Она была способной. И он мечтал, что она станет врачом. Накопил ей на университет. А она отказалась. Она захотела жить своей жизнью. По-другому. Хотела стать художницей. Тогда папа попытался ее образумить – и выставил ей счет. Посчитал туда все – сколько стоило ее обучение в школе, кружки, одежда, еда. И потребовал эти деньги вернуть. Надо ли говорить, что Ксюша больше своего отца не видела? Прошло уже более тридцати лет с того дня.


Мама ради Иры отказалась от личной жизни. После развода не ходила на свидания, боялась травмировать дочь. Дочь выросла и не может оставить маму. Не может ходить на свидания. Не может даже допустить мысль о том, чтобы оставить маму и заняться своей жизнью. Ире уже сорок. Ни разу не была замужем. Детей нет.


Родители Игоря и Жени были очень и очень хорошими. Они делали все для детей, все, что могли, и даже то, чего не могли. Семья всегда казалась дружной, семейные праздники, отпуск. Только во всем этом родительстве они потеряли супружество. Их больше ничего не связывало. Они прожили вместе тридцать лет, как папа и мама. А потом, когда дети ушли, просто развелись. Женя до сих пор не может прийти в себя от этого величайшего обмана. Ей уже тридцать семь, но замуж она не хочет. Боится повторения такой же грустной истории. Ведь мама после развода очень быстро угасла.


Гоша поздний ребенок. Над ним всегда тряслись, его опекали, о нем заботились, даже слишком. Сказать по правде, его мама просто отчаялась ждать принца и решила родить ребенка для себя. А потом она решила, что через Георгия сбудутся все ее мечты. Она всячески пыталась сделать его вундеркиндом. Он занимался несколькими языками, ходил во множество кружков, играл на арфе… Мама гордилась им, и гостям всегда просила сыграть что-нибудь. Арфа это же очень экзотично! Гоше уже за сорок. Он в разводе. Его детей воспитывает другой мужчина. И Гоша не против. Он до сих пор не знает, чего хочет он сам. Он не стал вундеркиндом. Он не выдержал и сломался. Сейчас он просто пьет. До работы, вместо работы и после нее. Мама этого уже не видит.


Мало ли таких историй и много ли среди них веселых и радостных? Когда ребенок становится смыслом жизни, это слишком тяжело для него. Его словно засовывают в комнату, в которой однажды кончится воздух. Сначала так жить можно, но постепенно ты начинаешь задыхаться. Задыхаться в такой любви и заботе.
И мало того что ты двадцать лет – или кто сколько – живешь в такой душной пустыне, чаще всего ты остаешься должен. Тебе приносят счет, хотя казалось, что ты просто пришел в гости. И с радостью помог бы хозяевам – сам, по своей инициативе. Но когда тебе на блюдечке приносят счет за эти самые двадцать лет, когда каждый вдох обжигал все внутри…


Дальше есть варианты. Ребенок может оплачивать эти счета вечно. Как Ира или Ваня – из историй в начале статьи. Или устроить протест – начать пить, разорвать все связи – как Гоша и Ксюша… Редко кто способен понять и принять такое отношение родителей. Принять и понять, и при том не жертвовать своей собственной жизнью, своими интересами.


Поэтому я умоляю вас, не живите ради детей! Найдите себе другой смысл жизни, найдите другой смысл в материнстве и отцовстве. Чтобы маленькие мальчики и девочки, приходящие на эту планету, не становились заложниками и жертвами вашей «благотворительности» и опеки.


Пусть растут как Бог даст. Сколько дает и чего дает – того и достаточно. Кому-то сами собой образуются миллионы секций по способностям. И ребенок будет сам хотеть всего этого. А с кем-то не сложится, не получится этого. Значит, и не надо.
Любите своего мужа. Дети вырастут, а он останется с вами. Вы можете подать детям пример отношений, чтобы им хотелось семьи, детей. А можете отбить все желание, если будете помешаны на детских проблемах, игнорируя потребности мужа.
Любите себя. Не забывайте о себе в гонке за детским счастьем. Не отказывайтесь от платья ради нового робота. Не меняйте своего косметолога на репетитора. Если вы сами о себе не позаботитесь, то что вы сможете дать другим? Какой пример? Какую любовь? Откуда?


Ищите смысл жизни дальше материального пласта. Эта жизнь однажды закончится, даже если сейчас не хочется об этом думать. Духовная практика, религия, молитвы, чтение Священных писаний… Вы можете черпать силы там, вместо того, чтобы тянуть все это из детей.


Не живите ради детей, я вас умоляю. Когда мне встречаются такие люди, мне очень больно смотреть им в глаза. Я во многом узнаю себя и свою боль. Я вижу эти муки, разбитые сердца, опустошенные души. В их глазах – крики о помощи. Боль, отчаяние, вина….Они – как и все дети – очень хотят любить своих родителей. Но тогда они просто не выживут…


Дайте вашим детям возможность жить и дышать. Тогда они смогут расти и развиваться. Туда, куда им положено по судьбе. Наша роль, как родителей, проста – вовремя поливать, не закрывать от солнца, оберегать от вредителей. А дальше ребенок, как цветок, уже сам справится и проявит все лучшее, что в нем уже заложено свыше.

Пока нет комментариев

Почему у мотыльков есть любимая сторона: умные решения для маленького мозга
Исследование профинансировали Баварская академия наук, Академия стипендиатов Гектора, Немецкий научно-исследовательский фонд и
Институт перспективных исследований при Университете города Констанц (Германия).


Для нейробиологии представленный здесь результат исследования — наглядный пример того, как эволюция решает проблему "ограниченного мозга": за счёт создания эффективных сенсомоторных "модулей" (глаз-хоботок), что позволяет экономить вычислительные ресурсы и выполнять сложную пространственную задачу с минимальной обработкой данных.


Исследование укрепляет идею о том, что латерализация — это не случайность или побочный эффект, а эволюционный адаптивный инструмент для упрощения сложных задач. Будь то у человека или насекомого, принцип один: наличие "излюбленной" стороны снижает когнитивную нагрузку.


Латерализация (от лат. lateralis — «боковой») — это функциональная асимметрия, то есть неравнозначность функций между левой и правой сторонами тела. Проще говоря, это предпочтение одной стороны тела при выполнении определенных действий.


У большинства людей есть ведущая рука, которой они предпочитают писать или брать чашку с кофе. То же самое относится и к ногам — например, при игре в футбол. Подобные предпочтения встречаются и у многих других животных: птицы, осьминоги, насекомые и другие часто отдают предпочтение левой или правой конечности или усику ( antenna)
при выполнении определенных действий. Эта так называемая латерализация широко распространена в животном мире и встречается у организмов с самыми разными типами нервной системы.


Но как быть с органами, которые есть только в одном экземпляре, например с нашим языком или хоботком животных? Даже в таких случаях может происходить латерализация. В своем последнем исследовании опубликованном в журнале PNAS группа ученых под руководством Лохлана Уолша и Анны Штёкль из Констанцского университета продемонстрировала один из таких примеров.


Статья "Сохранение латерализованной зрительно-моторной оси при исследовательских действиях хоботка бражника".
Conservation of a lateralized visuomotor axis in hawkmoth proboscis probing
doi 10. 1073/ pnas. 2609365123


Они обнаружили, что бражники-колибри — вид дневных бабочек, которые, подобно своим тезкам-птицам, питаются нектаром цветов, — имеют предпочтительную сторону, в которую они вытягивают свой хоботок при исследовании цветков. Это может быть решением, которое природа выработала для обеспечения точного контроля действий даже у организмов с относительно простой нервной системой.


Мотыльковая версия праворукости
Чтобы определить, в какую сторону мотыльки-бражники вытягивают свой длинный хоботок, исследователи предлагали насекомым поверхности искусственных цветов, к которым они подлетали и обследовали. С помощью высокоскоростных камер и инструментов компьютерного зрения они смогли детально реконструировать движения хоботка и отследить их относительно остального тела.


Исследователи обнаружили, что некоторые особи при осмотре цветка располагали кончик хоботка преимущественно слева от срединной линии тела, в то время как другие отдавали предпочтение правой стороне. Сила предпочтения той или иной стороны у разных особей была разной, подобно тому как это происходит у людей, в зависимости от того, какая рука ведущая.
Более того, предпочтение той или иной стороны проявлялось с самого начала эксперимента, а не формировалось с накоплением опыта. «Это говорит о том, что латерализация хоботка является врожденной особенностью и играет важную роль в поведении бабочек при обследовании цветов», — говорит Штёкль.


На следующем этапе исследователи проанализировали поле зрения животных во время исследования цветка. Они обнаружили, что у бражников не только есть предпочтительная сторона для вытягивания хоботка, но и доминирующий глаз, который смотрит на ту часть цветка, к которой насекомое прикасается. Сторона этого доминирующего глаза всегда совпадала со стороной, на которой насекомое предпочитало располагать хоботок. «У насекомых довольно маленький мозг. Расположение хоботка в поле зрения доминирующего глаза может сэкономить ценные вычислительные ресурсы при управлении поведением. Вместо того чтобы постоянно просчитывать движение со всех возможных ракурсов, животное может полагаться на привычную сторону своего тела, которая направляет его движения», — объясняет Уолш.


Неожиданным оказалось то, что хоботок оставался в поле зрения доминирующего глаза, даже когда часть этого глаза была в ходе эксперимента закрыта. «Люди или птицы в такой ситуации адаптировались бы, перемещая конечность в поле зрения незакрытого глаза. А бражники, напротив, меняют положение тела на цветке так, чтобы видеть его незакрытой частью доминирующего глаза, и сохраняют свою изначальную стратегию взаимодействия глаза и хоботка», — говорит Уолш. Из-за ограниченных вычислительных возможностей своего мозга мотыльки, по-видимому, полагаются на эффективную координацию доминирующего глаза и хоботка.


В совокупности полученные данные свидетельствуют о том, что для точного и гибкого поведения не нужен большой мозг. «Вместо этого животные могут полагаться на эффективные обходные пути, заложенные в виде связей между телом, органами чувств и движениями», — объясняет Штёкль. У бражников одним из таких обходных путей является совместная работа глаза и хоботка. «Каждая бабочка решает задачу поиска цветка, ориентируясь на то, с какой стороны находится ее тело. Таким образом, наше исследование позволяет предположить, что латерализация может быть одним из способов, с помощью которых природа упрощает выполнение сложных задач — будь то попытка дотянуться до кофейной чашки или использование хоботка для поиска нектара, когда насекомое зависает над цветком."


Цитата из научной статьи учёных: "Эти результаты раскрывают конвергентные принципы латерализованного зрительно-моторного контроля у насекомых, людей, птиц и слонов." (имеется в виду конвергентная эволюция).

Пока нет комментариев

Афазия. История реабилитации пациентки после инсульта Отрывок из книги врача-невролога Оливера Сакса «Глаз разума». Oliver Wolf Sacks ( 9 июля 1933, Лондон — 30 августа 2015, Нью-Йорк) — американский врач-невролог и нейропсихолог, популяризатор науки, продолжатель традиции «клинических рассказов» XIX века. Профессор неврологии в Медицинском колледже им. Альберта Эйнштейна. Научно-популярные очерки Сакса направлены на то, что представить опыт своих пациентов с гуманистической. общечеловеческой точки зрения. Он делает акцент на переживаниях пациентов, пытается показать изнутри их уникальный болезненный опыт. Патриция Х. была блестяще одаренной энергичной женщиной: она «раскручивала» молодых художников, владела картинной галереей на Лонг-Айленде и сама была неплохим художником-любителем. Она воспитала троих детей и к шестидесяти годам продолжала вести активную и даже, как говорили ее дочери, «гламурную» жизнь – с поездками на концерты в Нью-Йорк и многолюдными вечеринками у себя дома. Она обожала готовить, и на такие вечеринки собиралось обычно человек двадцать. Муж Патриции также был весьма разносторонним человеком: радиокомментатор, хороший пианист, игравший иногда в ночных клубах, еще и политик. Оба супруга вели активную, общественно насыщенную жизнь. В 1989 году муж Пэт неожиданно умер от инфаркта, а сама она за год до того перенесла операцию на открытом сердце – ей заменили поврежденный клапан и предписали постоянный прием антикоагулянтов. К своей болезни она отнеслась с философским спокойствием, но смерть мужа, как сказала мне одна из дочерей, ошеломила ее, она впала в депрессию, похудела. Однажды она упала в метро, потом попала в автомобильную аварию, а иногда являлась в манхэттенскую квартиру дочери словно потерянная. Пэт всегда отличалась неустойчивым настроением. Она могла несколько дней пребывать в совершенной депрессии и не подниматься с постели, но потом настроение ее резко менялось, она вскакивала и неслась в город, чтобы заняться массой дел. Теперь же пребывала в меланхолии постоянно. Когда в январе 1991 года она два дня не подходила к телефону, встревоженные дочери позвонили соседу, который вызвал полицию. Дверь дома взломали и обнаружили Пэт лежащей без сознания. Врачи сказали дочерям, что их мать пробыла в коме не меньше двадцати часов. Пэт перенесла обширное кровоизлияние в мозг. В левом доминирующем полушарии образовалась большая гематома. Врачи считали, что она едва ли выживет. Пэт провела в больнице неделю без видимых улучшений, и, решившись на крайнюю меру, ей удалили гематому. Результаты операции, предупредили дочерей, были непредсказуемы. И в самом деле, положение больной после удаления гематомы оставалось крайне тяжелым. По выражению одной из дочерей, «Пэт смотрела в стену невидящим взглядом. Мы не понимали, осознает ли она, что с ней происходит». Неврологи заговорили о «хроническом вегетативном состоянии». Пэт превратилась в существо с сохраненными примитивными рефлексами, но лишенное связного сознания и ощущения собственной личности. Это крайне мучительное для окружающих состояние. Родственникам кажется, что больной вот-вот придет в себя, но на самом деле такие состояния могут длиться месяцами, а иногда и до конца жизни. В случае Пэт, однако, «растительное состояние» длилось всего две недели. Дочь Пэт Лари вспоминает: «Я держала в руке бутылку кока-колы, и ей захотелось попить – я вдруг увидела это по ее глазам. Я спросила: «Сделаешь глоточек?» И она в ответ кивнула. С этого момента все стало меняться к лучшему». Теперь Пэт находилась в сознании, узнавала дочерей, сознавала свое состояние и понимала, где находится. У нее проснулся аппетит, появились желания, к ней вернулось ощущение собственной личности, но оставался правосторонний паралич, и, что еще важнее, Пэт утратила способность выражать свои мысли и чувства словами – она могла выражать их лишь взглядом, мимикой и жестами. Нарушилось также понимание речи. Короче говоря, у Пэт развилась афазия. Этимологически слово «афазия» означает потерю речи, хотя на самом деле при афазии утрачивается не речь как таковая, а сам язык – способность к пониманию и коммуникации – частично или полностью. (Точно так же у глухих людей, пользующихся языком жестов, может вследствие инсульта или травмы возникнуть неспособность к употреблению и пониманию языка жестов – такая жестовая афазия во всех отношениях аналогична афазии говорящих людей.) Существует множество различных видов афазии в зависимости от места поражения головного мозга, но все типы афазии в принципе подразделяют на два больших класса – моторную афазию и сенсорную афазию (в первом случае нарушается способность к воспроизведению речи, а во втором – способность к ее пониманию). При сочетании обоих этих видов афазии у больного говорят о «глобальной» афазии. Афазия встречается не так уж редко. Установлено, что афазией на почве повреждения головного мозга страдает один человек из трехсот. Причиной может стать инсульт, черепно-мозговая травма, опухоль или дегенеративное заболевание мозга. Многие больные частично или даже полностью выздоравливают от афазии. (Есть, кроме того, преходящие формы афазии, когда приступ длится всего несколько минут. Как правило, такая афазия является следствием мигрени или эпилептического припадка.) В своей самой легкой форме моторная афазия характеризуется трудностью в подыскании подходящих слов или же употреблением неподходящих слов, при отсутствии ошибок в построении фраз. Больше всего страдает способность правильного подбора существительных, включая имена собственные. В более тяжелых случаях моторной афазии больной теряет способность строить полные, грамматически законченные предложения, ограничиваясь короткими, скудными «телеграфными» высказываниями. Если же афазия совсем тяжелая, то больной производит впечатление немого, но иногда взрывается восклицаниями типа: «Черт!» или «Здорово!». Иногда больной как бы зацикливается на определенном слове или выражении, которые повторяет к месту и не к месту, к собственному своему удивлению и огорчению (на медицинском языке такое явление называется персеверацией). Я знал одну больную, которая после инсульта способна была произнести единственную фразу: «Спасибо, мама». Другая больная, пожилая итальянка, постоянно, в любых ситуациях повторяла: «Тутта ля верита, тутта ля верита». Хьюлингс Джексон, первым занявшийся исследованием афазии в шестидесятых – семидесятых годах девятнадцатого века, считал, что у таких больных отсутствует так называемая пропозициональная речь. Якобы они одновременно утрачивают способность к внутренней речи и оттого не могут говорить или формировать высказывания хотя бы мысленно, про себя. Исходя из этого, Хьюлингс Джексон полагал, что при афазии отсутствует абстрактное мышление, и уподоблял больных афазией собакам. В своей превосходной книге «Поражения мозга у врачей» Нариндер Капур цитирует множество высказываний больных, страдавших афазией. Одна из таких цитат принадлежит Скотту Моссу – психологу, который в возрасте сорока трех лет перенес инсульт, стал страдать афазией, а позже описал свои переживания, которые подтверждают идею Хьюлингса Джексона об утрате внутренней речи и способности к формированию абстрактных концепций. «Проснувшись на следующее утро в больнице, я обнаружил, что у меня развилась тотальная (глобальная) афазия. Я очень смутно понимал, что говорят мне другие люди, и то если они говорили не очень быстро и о сугубо конкретных вещах. Я полностью утратил способность говорить, читать и писать. Мало того, в первые два месяца болезни я потерял способность говорить сам с собой, то есть способность мыслить. Я перестал видеть сны и первые восемь или девять недель пребывал в тотальном концептуальном вакууме. Я мог справляться только с непосредственными, конкретными, чувственными объектами. Я утратил, таким образом, интеллектуальный аспект моей самости – тот элемент, который исключительно важен для сохранения уникальной индивидуальности. Долгое время я воспринимал себя лишь наполовину человеком». Мосс, страдавший как моторной, так и сенсорной афазией, потерял способность читать. Люди, страдающие только моторной афазией, могут сохранить способность читать и писать, при условии, что у них не парализована рука вследствие инсульта8. Другая цитата принадлежит Жаку Лорда, выдающемуся французскому физиологу начала девятнадцатого века. Лорда представил превосходное описание своей развившейся после инсульта афазии за шестьдесят с лишним лет до работ Хьюлингса Джексона. Его афазия сильно отличалась от афазии Мосса: «В течение двадцати четырех часов я утратил власть почти над всеми известными мне словами, за исключением очень немногих. Но даже те слова, что остались в моем распоряжении, оказались совершенно бесполезны, ибо я был не в состоянии вспомнить, каким образом согласовать их и использовать для выражения мыслей… Я потерял также способность понимать высказывания других людей, ибо та же амнезия, которая мешала мне говорить, делала меня неспособным понимать звуки, которые произносились слишком быстро для того, чтобы я успевал понять их смысл… Внутренне я чувствовал себя, как обычно. Но та ментальная изоляция, о которой я говорю, моя скорбь, мое речевое расстройство и впечатление умственной отсталости, каковое я производил, привели многих к заключению, что мои умственные способности были сильно ослаблены… Мысленно я все время обдумывал свои незавершенные труды и исследования, которые любил. Мыслить я мог без всяких затруднений. Моя память в отношении фактов, принципов, догм и абстрактных идей оставалась такой же, как и тогда, когда я пользовался отменным здоровьем. Тогда я понял, что внутренняя работа ума может происходить без слов». Таким образом, у некоторых больных, даже если они совершенно не способны говорить, может сохраняться высокоразвитый интеллект – способность логически мыслить, планировать действия, вспоминать и строить предположения9. Тем не менее в головах неспециалистов (и даже, к сожалению, в головах многих врачей) господствует мнение о том, что афазия – это необратимая катастрофа, вследствие которой заканчивается личная и общественная жизнь больного. Что-то в этом роде и было сказано дочерям Пэт Дане и Лари. Врачи сказали, что небольшое улучшение, конечно, возможно, но Пэт придется госпитализировать до конца ее дней. У нее не будет больше прежних вечеров, бесед и картинной галереи – то есть всего того, что составляло суть и смысл ее жизни. Отныне ей суждено влачить жалкое существование в интернате для инвалидов. Потерявшие возможность контактировать с другими людьми больные афазией сталкиваются с серьезной опасностью, когда их помещают в подобные заведения. Конечно, там они получают какое-то лечение, но при этом лишаются крайне необходимого им социального измерения жизни. Они чувствуют себя изолированными и заброшенными. Хотя существует множество видов деятельности – настольные игры, походы за покупками, путешествия, театры, танцы или занятия спортом, – которые не требуют языка, и именно эти виды деятельности необходимо использовать для возвращения больных афазией в мир людей. В таких случаях часто используют скучный термин «социальная реабилитация», но мне кажется, куда лучше подошли бы слова Диккенса: «Возвращение к жизни». Дочери Пэт были готовы сделать все, что было в их силах, чтобы вернуть мать в мир, насколько это возможно, вернуть ей полноту жизни. «Мы наняли сиделку, которая заново научила маму самостоятельно есть и вообще быть, – рассказывала Лари. – Мама часто злилась, даже дралась с сиделкой, но та не сдавалась. Дана и я никогда не забывали о ней. Часто мы перевозили ее на кресле-каталке в мою квартиру. Мы брали ее с собой в рестораны, приносили домой изысканные блюда, делали ей прически и маникюр. Мы не сдавались». Из больницы неотложной помощи Пэт после операции была переведена в отделение реабилитации, а затем, через полгода, в больницу «Бет Абрахам» в Бронксе, где я с ней и познакомился. Когда больница «Бет Абрахам» открылась в 1919 году, она называлась «Дом Авраама для неизлечимых больных». Это обескураживающее название поменяли только в шестидесятые годы. Изначально больница была предназначена для жертв эпидемии летаргического энцефалита (некоторые из первых пациентов были еще живы к тому моменту, когда я сорок лет спустя пришел туда на работу). Затем она расширилась, превратившись в пятисоткоечную клиническую больницу с реабилитационными отделениями, в которых получали лечение больные с самыми разнообразными хроническими заболеваниями: паркинсонизмом, деменцией, расстройствами речи, рассеянным склерозом, инсультами (а также больные с поражениями спинного мозга после огнестрельных ранений и дорожно-транспортных происшествий). Посетители подобных заведений для хронических больных часто приходят в ужас от вида сотен «неизлечимых» больных, многие из которых парализованы, слепы или лишены дара речи. Первая мысль в таких случаях: стоит ли вообще жить в таком состоянии? И что за жизнь у этих людей?! Люди содрогаются при одной мысли о том, что их самих может поразить какой-то хронический недуг и они попадут в такое учреждение. Но постепенно люди начинают видеть и другую сторону медали. Даже если у этих больных нет надежды на излечение или хотя бы частичное улучшение состояния, то все же многим из них можно помочь перестроить их жизнь – научить альтернативным способам осуществлять какие-то действия, научить пользоваться собственными силами, чтобы компенсировать и обходить физические и психические недостатки. (Все это зависит, конечно, от степени и типа неврологического расстройства, а также от жизненных ресурсов, которыми обладает больной.) Если первое знакомство с подобным учреждением вызывает у посетителей неприятное чувство, то у помещенных туда пациентов первый контакт с ним может вызвать подлинный ужас, смешанный с безысходной тоской или яростью. (Иногда у больных новичков развивается настоящий «психоз поступления».) Когда вскоре после поступления Пэт в больницу «Бет Абрахам» в октябре 1991 года я пришел к ней в палату, она была зла, возбуждена и растерянна. Пэт еще не была знакома с персоналом и внутренним устройством этого учреждения и чувствовала только, что попала в жесткие, чуть ли не тюремные условия. Общаться она могла только жестами – весьма страстными и не всегда понятными – и явно была не способна к связной речи (хотя когда она злилась, то, по словам персонала, отчетливо произносила: «Черт!» и «Пошла вон!»). И хотя многим казалось, что Пэт понимает почти все из обращенной к ней речи, при обследовании выяснилось, что так она реагирует не на слова, а на интонации, выражение лица и жесты. Когда я осматривал и тестировал ее в первый раз, Пэт не могла выполнить ни устную, ни письменную мою просьбу коснуться своего носа. Она могла считать по порядку (один, два, три, четыре, пять…), но не могла назвать отдельно взятое число и не была способна считать в обратном порядке. Правая сторона ее тела оставалась полностью парализованной. Неврологический статус в истории болезни я квалифицировал как «тяжелый». «Опасаюсь, что восстановления речевой функции не произойдет, но определенно необходимо назначить интенсивную речевую терапию, а также физиотерапию и трудотерапию». Пэт изо всех сил старалась заговорить и сильно расстраивалась, когда после титанических усилий из ее уст раздавалось либо неверное слово, либо невнятное бормотание.

Пока нет комментариев