Вчера
Дедушка, что ты шепчешь? - спросил внук, заметив, что тот перед сном что-то про себя бормочет.
- Я кладу мысль на Сердце, сынок!.. - ответил дед.
Внук удивился:
- Что это значит?
Дедушка сказал :
- Не хочу поссориться с соседом, который подвёл меня, а как быть, не знаю... Вот и положу мысль на Сердце и засну, а утром Сердце подскажет, что делать.
- Откуда сердце знает, дедушка?
- Сердце всё знает, сынок, я всю жизнь учусь у него. И тебе советую: когда что-то бывает непонятно, положи мысль на Сердце, а наутро откроются тебе ответы...
Единственный судья - Твое собственное сердце. Никакого другого судьи не существует.
Слушай его.
Слушай голос Сердца и следуй ему, куда бы он Тебя не вёл...
Чем громче снаружи, тем тише внутри.
Внутренняя свобода, живущая на потребности думать самому там, где изо всех сил пытаются навязать готовое и не подлежащее, якобы, никакому сомнению, позволяет не раскачиваться на искусственных льдинах легко управляемого страха.
Чувствуя эту свободу, наблюдаешь совсем иную картину пусть и очень сильно больной сейчас жизни...
Выходишь в весну, которая ещё свободнее тебя, и попадаешь в иное измерение отсутствия абсурда и ненависти.
Измерение, дающее прибежище влюблённым, бродячим собакам и кошкам, любому продрогшему одиночеству, истосковавшемуся по самым обыкновенным человеческим радостям.
Смотришь в бледные людские лица, поворачивающиеся к солнцу, слышишь смелый смех рядом, ощущаешь, как свои потрескавшиеся от зимы губы растягиваются в почти забытую беспечную улыбку, и замираешь вдруг в странном предчувствии чего-то очень хорошего, что вот-вот пробьётся сквозь эти несокрушимые пока грязные сугробы, сквозь собственную защитную закупоренность, сквозь негласный запрет на часто разочаровывающую надежду.
И понимаешь, как много всего накручено сверху того, что и вправду никак нельзя разучиться видеть, слышать, чувствовать.
Накручено для того, чтобы нормализовать и абсурд, и ненависть, которые обязательно, как и всегда, спадут однажды, словно морок, обнажив главное, неразменное, неотменяемое, не поддающееся никаким запретам - милосердие, сострадание, непричинение боли, нежность, созидание, исцеление, любовь...то единственное, на чём всё всегда растёт.
Внутри тихо. Нет стыдной откликаемости на громкость, которая вот-вот оглохнет от самой себя.
А снаружи - весна. И её некому заблокировать, представляете?
От счастливых людей тебе не прилетит ничего, кроме счастья…
От много переживших — ничего, кроме мудрости, понимания и поддержки…
От озлобленных, нереализованных, пассивных в собственной жизни прилетит то, что, собственно, всегда и прилетает: едкая критика, нетерпимость, попытка обесценить всё, что ты делаешь, и уличить в тех грехах и несчастьях, в которых они погрязли сами…
Анализируйте, ребята, прежде чем принимать на свой счёт.
Я привез сестру на площадь Дзержинского в Москве и сказал: «Вот девочка, ее нужно устроить в детский дом, у нее родители репрессированы». Я делал вид, что она мне чужая: «Нашел на улице!»
До Лубянки были в Наркомпросе. Наркомпрос ответил: «Врагов не устраиваем, кому нужно, тот о них позаботится. Уходите!» И мы ушли. Пришли в женотдел. После моего объяснения председатель закричала: «А, поповские выродки! К нам пришли? Деться некуда? Поездили, покатались на нашей шее? Хватит!» Мы стояли и слушали, как над нами издеваются взрослые мамы и тети. А мы-то надеялись!..
Мы теперь равные, говорил я, такие же, как все. Мы теперь не отвечаем за поступки наших родителей, мы им не выбирали профессий — нас тогда еще не было. В статье нового закона написано, что мы теперь не лишенцы… Я с двенадцати лет сам добываю себе на хлеб, я беспризорник. Я привел вам девочку… ей десять лет. Куда ее? На улицу?
Помню, как наступила тишина — и в тишине вдруг голос, спокойный, уверенный, стальной:
— На Лубянку! Там ваше место!
Год назад никто не знал, что у меня есть отец и мать, все знали, что они давным-давно умерли, в голодном двадцать первом году, на Волге. Я помню, как меня стыдили за то, что скрывал, что похоронил родителей: «Кого похоронил? Отца и мать! Где у тебя совесть?! Ты должен их навестить!» И опять я стал виноват. Я навестил их, я всегда навещал их, только тайно, чтобы никто не знал. Меня этому научили.
Сегодняшняя молодежь и представить себе не может, что все это было с нами, с их дедами и прадедами. Открыл, объявил: «Еду к отцу!» А вернулся — телеграмма: папа арестован. Новое ко мне отношение, новый ярлык, опять позорное клеймо.
Присматриваются, что я буду делать, как поведу себя в новых «предлагаемых обстоятельствах».
Я все время об этом думаю. Днем и ночью. Во сне и наяву. Лежу в постели, молчу и думаю. Передо мной станция Аркадак. Привокзальный буфет. Я и отец. Мне двадцать лет. Отцу — за шестьдесят. Первый и последний раз я пил с отцом. Он мне сам предложил: «Я хочу с тобой выпить. Я чувствую, что мы больше никогда не увидимся». Я никак не ожидал услышать от него такое. А он смотрел в стопку и говорил, как заклинание, как молитву: «Запомни: никогда не теряй веру. Никогда с ней не расставайся. Что бы ты ни делал, в деле твоем должна быть вера. С верой и благоговением совершай свой труд, зарабатывай кусок хлеба. Не оскверняй храма своего, храм — в тебе самом, храм — душа наша. Трудись — и воздастся тебе, стучи — и откроются тебе двери познания жизни, ищи — и найдешь… Не обижай людей, ибо в человеке есть Бог. Бог — это человек».
Раны не обязательно остаются лишь после огнестрельного или холодного оружия, раны глубокие, незаживающие остаются от самого страшного оружия. Это оружие — жестокость, отсутствие милосердия.
Автор слов Евгений Лебедев - советский российский актёр театра и кино, педагог.