Ноябрь. Я выхожу из ЗАГСА вместе со своим бывшим мужем. Уже 12 минут, как мы разведены. Он что-то говорит, а я думаю, успею ли я на работу или лучше поехать домой. И тут я понимаю, что он говорит. Он просит вернуть обручальное кольцо и предупреждает, что вечером заедет за деньгами. Деньги я хранила, как бабушка, замотав купюры в платочек и спрятав на антресолях. Я не помню на что мы копили. На машину, или на дачу. Кольцо не снимается, как в дурном фильме, мне больно, я кручу его вокруг пальца и вдруг оно соскальзывает, вырывается из рук и скачет по асфальту и останавливается возле его кроссовка. Он его поднимает и опускает в карман. Я отворачиваюсь.


Приезжает вместе с мамой и сестрой. Делить совместно нажитое. Открывали шкафы, вытряхивали одеяло из пододеяльника (постельное белье свекровь дарила), снимали люстру. Наверное, это самая стыдная сцена в моей жизни. Билась я только за деньги. Пополам. Их аргумент: «мой сын больше зарабатывал». Мои аргументы никто не слушал. Но я была поразительно стойкой. Деньги мы считали на кухне. Мама в гостиной упихивала вещи в клетчатые сумки. Последнюю стодоларовую купюру бывший муж протянул мне, косясь на дверь и подмигнул. Может быть мне показалось, но в этом было что-то заговорщиское, словно ему тоже неловко.


Они ушли, а я сидела перед ворохом рассыпанных купюр и думала, что мне делать. В квартире недоделанный ремонт и долг за доделанный. Кредит за мебель. На работе полная жопа, вот-вот на днях меня уволят. Я сидела на полу и раскладывала деньги на кучки. И кучек получалось много мелких или одна большая. И одна большая мне нравилась больше, чем много маленьких.


Я копила эти деньги все три года брака. Я не покупала себе ничего. Вообще ничего. У меня был хороший костюм бордового цвета, но я его заказывала у портнихи еще в университете, пара блузок, бадлон. И все. В этом костюме я ходила на новогодний корпоратив. В нем же ездила на свадьбу к подруге. И даже мой папа, который вообще ничего не понимает в таких вещах, как-то спросил, а тебе что, больше нечего надеть?


Я перетащила одеяло из спальни на диван в гостиной, заварила чай, плеснула в него коньяка, достала блокнот и написала три дела, которые сделаю утром:
1) Приведу волосы в порядок.
2) Куплю новую одежду.
3) Придумаю способ увидеть себя другой.


У меня тогда были две подруги. Маша и Даша. Маша отвезла к своему парикмахеру, а Даша позвала с собой на конференцию в Испанию. Пока днем она будет переводить доклады энергетиков, я буду лежать у бассейна, а вечером мы будем кутить. Э-ге-гей, Майорка! Это были такие времена, когда Турция и Египет — были землей обетованной. В Испанию ездили единицы, мы произносили их имена шепотом и считали небожителями. И завидовали, конечно, до ужаса. И как-то все само-собой сложилось. Быстро сделали загранпаспорт, с работы все-таки уволили, виза тоже быстро, волосы выглядят отлично, пара новых платьев, бюджетно, но стильно.


И вот Майорка. Это в Петербурге серая хлябь, нет работы и непонятно, что делать. А там огни, музыка, бары и в каждом баре танцуют. И я танцую. Витрины заманивают обещанием счастья и скидками, и вот в одном из переулков я вижу маленький магазин одежды, и судя по автомобилям у входа — это очень дорогой маленький магазин. А в витрине платье. Знаете, принято говорить: «и вот она увидела платье своей мечты». Я о таком платье и не мечтала. О таком платье могла мечтать Бриджит Бардо, или Софи Лорен. Это платье было за границами моей мечты. Оно не было функциональным: открытый лиф на косточках, очень узкое в талии и широченная юбка из шуршащей тафты. Его точно не впишешь в повседневную жизнь и не наденешь с «пиджачком» в офис. Мне в этом платье некуда ходить, у меня нет денег, у меня нет работы, но есть долг за ремонт и кредит за мебель.


А потом началась мистика. Куда бы я не пошла, я оказывалась у этой витрины. Хорошо, говорила я себе, посмотри какой универсальный пиджак горчичного цвета, и вот эта юбка, в ней можно и на пикник и на прогулку с друзьями, а еще вот эти брюки и белая блузка — в офис, тебе надо срочно искать работу. А платье сияло, как шоколадная конфетка среди карамелек в новогоднем подарке. Абсолютно бесполезное. В этом платье надо сбегать с любимым от строгого отца, мчать в ночи на кабриолете и чтобы ветер унес шляпу, лететь на частном самолете, пить шампанское и влюбиться в контрабандиста.


Я его купила. Надела прямо в магазине. К нему мне подарили золотые балетки и браслет. Я хотела вернуться в отель, съесть сэндвич, дождаться подругу, поплакать о зря потраченных деньгах. Но звезды решили, что сегодня все будет как в кино. Я встретила Дашу на улице с ее коллегами, нас пригласили в ресторан с видом на океан. Я познакомилась с ирландцем или шотландцем, кто их там разберет после двух бутылок шампанского, после третьей бутылки, я начала понимать и ирландский, и шотландский. Мы целовались, как сумасшедшие, провели ночь на яхте, и я случайно увидела свое лицо в отражении стекол. Оно было прекрасным.


Нам было нужно уезжать вечером следующего дня. Я все пыталась поймать в себе нотку раскаяния, но нет. Все эти купюры стоили того чувства, когда я поняла, что могу быть вот такой. Я могу быть дерзкой. По настоящему дерзкой. Открывать любые двери. Я могу себе много позволить. Пить шампанское, когда хочу. Любить того, кого хочу. Не стесняться носить красивое. Не бояться хотеть большего. В тот же вечер Даша составила мне резюме. Я написала эту историю в своем ЖЖ и его прочла редактор одного модного журнала и предложила публикацию. Я писала для них потом еще лет пять, и уже не ради денег, а потому что мне это нравится.


Мы вышли из аэропорта в Петербурге, зазвонил телефон и меня позвали на собеседование. И уже через три недели я уехала на стажировку в Москву.


Пройдет еще несколько лет, я выйду замуж за Пастернака, пойду учиться на Психфак, объеду полмира, в моем шкафу десятки платьев, и жизнь будет совсем другой, но я никогда не забуду двадцатипятилетнюю себя возле витрины, подсчитывающую в уме на сколько килограмм гречки мне хватит оставшихся денег. И я очень рада, что тогда толкнула эту дверь. Это все, что я хотела сказать вам сегодня.

Пока нет комментариев

Дочь сказала матери: "Ты к нам не приходи пока... Спасибо, конечно, за все, что ты делаешь, но пока не приходи". Мать не ожидала, она надевала пальто и собирала сумку, - она приходила сидеть с ребенком, пока дочь ездила на фитнес. И как-то растерялась после этих слов. Думала: может, она что-то не так сделала? Какую-то ошибку допустила? Не так посмотрела или не так ребенка положила в кроватку? Нет, не в этом было дело. Просто родители мужа были люди богатые, с положением в обществе. Они сами хотели навещать внучку ежедневно, дарить дорогие подарки, важно пить чай в гостиной, - квартиру молодым они же купили, так что это почти их гостиная. И чашки их. И чай их, - они подарили красивую жестяную коробку. И мебель их. Так что они имеют полное право приходить каждый вечер и играть с младенцем. Младенец тоже их. А мама дочери - простая женщина, проводник на железной дороге. И выглядит непрезентабельно, неприятно, некрасиво. Неподходяще выглядит. Дочь это спокойно матери объяснила. "Посмотри, мама, как ты растолстела. И какие у тебя волосы. Седые волосы, это неприлично. Ты одета плохо, какие-то кофты покупаешь нелепые. Тебе надо заняться собой, привести себя в порядок, а потом приходи. Это я для твоей же пользы говорю, но ты действительно плохо выглядишь. И пахнет от тебя поездом!". Мама посмотрела на себя в красивое зеркало, уходя, - что же, дочь права. Внешний вид "два", как в школе говорили. И лицо такое одутловатое, с красными щеками, морщины вокруг рта. Некрасиво, действительно. Женщина вышла на улицу и почувствовала комок в горле. А потом слезы потекли по красным щекам, - хотя что плакать-то. Справедливая критика. И эта мама пришла в свою крошечную каморку, - приличнее говорить "в студию". Села на диванчик и долго сидела, смотрела фотографии в стареньком телефоне: вот дочка маленькая, вот она в школе, вот университет закончила, улыбается, а вот свадьба. А вот малышка-внучка в кроватке. Вот и вся жизнь. Все в целом хорошо. А если тебя попросили не приходить потому, что ты слишком толстый и некрасивый, - это не страшно, так ведь? Ты же выполнил свою роль, а сейчас главное - не мешать, не лезть, не портить счастье любимым людям. Если им будет нужно, они позвонят и позовут, как обычно. И все снова будет хорошо. Как обычно. Но это не конец истории. Потому что эта женщина не была размазней и слабачкой, - она одна подняла дочь и дала ей образование, а это кое-что значит, не так ли? И проводником работать - тоже не сахар. Но она справлялась. Она сиротой была, но не жаловалась и работала, - так что характер был. Просто она была очень добрая и покладистая... Эта мама пошла сама в скромный спортзал и перестала есть вредное. Вообще почти перестала есть от стресса и обиды. Волосы, - а что волосы? Она их просто покрасила и постригла. Морщины ей разгладили косметологи, не так уж и много их оказалось, если правильно макияж наложить. Одежду себе купила, - это тоже недорого. А потом попросилась в другой поезд и познакомилась с мужчиной из Благовещенска. Уволилась и уехала. Прекрасный город, как выяснилось. Причем все это произошло довольно быстро - месяца полтора прошло. И когда дочь позвонила наконец, позвала посидеть с ребенком, потому что няня уволилась, а муж где-то гуляет, а его родители показали себя с самой мерзкой стороны и начали устраивать скандалы, и попрекать имуществом, эта мама честно сказала, что пока не может прийти. Она на Дальнем Востоке сейчас. Но когда-нибудь обязательно приедет. Когда будет возможность. Или вы ко мне приезжайте, - я вас всегда рада видеть и никогда не выгоню, если что. Дочь пока не уехала к маме. Она судится с бывшим мужем и его богатыми родителями за имущество, - это долгая песня. И тоже эта дочь рассматривает иногда фотографии в отличном телефоне: мама присылает виды на реку Амур и на сопки. И селфи: ничего так она теперь выглядит. Хоть сейчас приглашай и пускай в гостиную с элитой общества. Только далековато они сейчас друг от друга. Но, может, еще встретятся...

Пока нет комментариев

Этическая дилемма: когда клиентка вооружается знанием об абьюзе, чтобы лучше «управлять» абьюзером, а не уходить Вместо эпиграфа «Он не бьёт, но я знаю, что он психопат. Теперь я понимаю, как он действует. И я могу его контролировать — просто не включать те темы, которые его триггерят, и хвалить, когда он в хорошем настроении. Спасибо вам за эти знания!»Это сказала моя клиентка, год проработавшая в терапии. Она не ушла от абьюзера. Она усовершенствовала своё выживание.И я, психолог, вооруживший её этими знаниями, остался с вопросом: я помогла или навредила? Часть 1. Феномен «вооружённой жертвы»Проведу это исследование, опираясь на метод "6 шляп".Белая шляпа: что мы знаем из практики?Психологическое насилие не оставляет видимых следов. Оно разрушает личность через хроническую гиперстимуляцию стрессовой системы, формирование травматической привязанности и эрозию самооценки. В отличие от физического насилия, где угроза жизни очевидна, психологический абьюз создаёт иллюзию управляемости.Жертва учится предугадывать настроение агрессора, сглаживать углы, избегать «опасных» тем. Это не слабость — это адаптивный навык выживания в среде с непредсказуемыми последствиями.Когда психолог объясняет механизмы абьюза — газлайтинг, цикличность, изоляцию, проекцию — он даёт жертве язык для описания своего опыта. Это валидация. Это снижение стыда.Но тот же самый язык может быть использован как инструмент более тонкой адаптации. Жертва говорит: «Теперь я знаю, что он делает, значит, я могу подстроиться ещё лучше».Это парадокс психообразования: знание освобождает, но оно же может укреплять защиту, позволяя оставаться в токсичной системе с меньшим субъективным дискомфортом. Красная шляпа: что я, психолог, чувствуюСтыд. Профессиональный стыд. Не за клиентку — за себя. Потому что моя роль — не «вооружать» для войны в аду, а помогать покинуть поле боя.Страх. А что, если моё вмешательство только продлило её пребывание в абьюзивных отношениях? Если бы я не дала этих знаний, она, возможно, достигла бы дна быстрее и ушла?Бессилие. Потому что я не могу заставить взрослого человека принять решение, даже если оно очевидно спасительно. Часть 2. Этическая рамка: автономия vs. патернализмВ классической биоэтике есть принцип уважения автономии пациента: человек имеет право на ошибочные решения, если они информированы и добровольны. Психолог не должен навязывать свои ценности.Но есть и принцип «не навреди». Если клиентка возвращается в среду, где её психика разрушается — не наношу ли я вред своим молчанием? Не становится ли моя нейтральность формой соучастия?Дилемма: чем более компетентен психолог в теме абьюза, тем острее он чувствует обязанность предупредить об опасности. Но чем активнее он предупреждает, тем больше рискует нарушить терапевтический альянс и спровоцировать сопротивление. Часть 3. Психологические механизмы, которые мы недооцениваем1. Иллюзия контроляЧеловек в неконтролируемой среде (абьюзивные отношения) хватается за любую соломинку, создающую иллюзию контроля. Знание об абьюзе — идеальная соломинка. «Я знаю, как он работает» означает «я не беспомощна». Но эта иллюзия контроля парадоксальным образом снижает мотивацию к реальному выходу.2. Травматическая привязанность как наркотическая зависимостьНейробиология показывает: фазы «насилие — примирение» создают дофаминовые качели, сравнимые с действием психостимуляторов. Жертва «подсаживается» на редкие моменты тепла. Знание о механизме качелей не отменяет биохимической зависимости. Оно лишь позволяет жертве чувствовать себя менее виноватой за своё «слабоволие».3. Когнитивный диссонанс и «эффект инвестиции»Чем больше времени, сил и надежд вложено в отношения, тем труднее признать, что они безнадёжны. Знание об абьюзе иногда парадоксально усиливает инвестицию: «Я теперь столько всего узнала об этом, я стала экспертом — значит, и отношения не были пустышкой, раз я так глубоко в них разобралась». Часть 4. Поиск баланса: возможные стратегии1. Разделение просвещения и советаМожно объяснять механизмы абьюза, но не давать рекомендаций «уходи». Вместо этого — исследовать, что для клиентки значит «управлять» абьюзером. Какую цену она платит за эту иллюзию управления? Что она теряет? Что чувствует, когда «успешно» предотвратила скандал?2. Фокус на теле и чувствах, а не на «правильности»Вместо «ты должна бежать» — «что ты чувствуешь в теле, когда он входит в комнату?». Соматический опыт — более надёжный компас, чем интеллектуальное знание. Признание страха, отвращения, усталости через тело может быть сильнее любых аргументов.3. Работа с фантазией «я его изменю / я им управляю»Исследовать эту фантазию: откуда она взялась? Что было бы, если бы вы перестали управлять? Какой страх стоит за отказом от контроля? Часто за этим стоит детский сценарий: «если я буду достаточно хорошей, меня не бросят / не будут бить».4. Признание собственного бессилияМы не можем спасти того, кто не хочет спасаться. Наша задача — не вытаскивать, а быть рядом, чтобы, когда клиентка будет готова, у неё была опора. Это требует от нас смирения с собственной беспомощностью. Тяжёлая, но честная позиция. Часть 5. Судьи и критерии: кто оценит наш выбор?Этические кодексы (APA, РПА, ЕАП) дают общие принципы, но не конкретные алгоритмы для пограничных ситуаций. Случаи, когда клиентка вооружается знанием для адаптации, а не для выхода, не разбираются на этических комитетах.Кто может быть судьёй? Супервизор, который знает контекст.Коллеги на интервизии (но с соблюдением конфиденциальности).Мы сами — через рефлексивную практику.Исследования: отслеживание долгосрочных исходов у клиенток, получивших психообразование об абьюзе.Но в моменте — судей нет. Есть только наша профессиональная совесть и готовность нести ответственность за свои интервенции. Вопросы для профессиональной рефлексии Когда вы даёте клиентке знание об абьюзе, вы проверяете, как она его интерпретирует? Не превращается ли знание в новый способ отрицать необходимость ухода?Готовы ли вы работать с клиенткой, которая открыто заявляет: «Я не уйду, я буду использовать ваши знания, чтобы манипулировать абьюзером в ответ»? Где ваша граница?Имеет ли психолог право на «экзистенциальную конфронтацию» — прямо сказать: «Ты можешь умереть (в переносном или буквальном смысле), если останешься»? Или это нарушение автономии?Чем наша позиция отличается от позиции священника, который отпускает грехи и отправляет обратно в греховную жизнь? Мы тоже «отпускаем» клиентку в абьюз с индульгенцией «ты знаешь правду, теперь ты сильнее»? Вместо заключенияЯ не нашла ответа. Но я нашла способ задавать себе честные вопросы после каждой сессии с «вооружённой» клиенткой:«Я сегодня увеличила её способность уйти или увеличила её способность терпеть?»Если честный ответ — второе, я меняю стратегию. Перестаю давать новые знания. Начинаю исследовать, почему она так отчаянно хочет остаться.Потому что знание, которое не ведёт к свободе, — это не просвещение. Это новая форма тюрьмы. Татьяна Влади, семейный психотерапевт, автор трилогии «Несломленная» про деструктивные отношения.Приглашаю коллег к дискуссии в комментариях. Ваш опыт — как вы работаете с феноменом «вооружённой жертвы»? Ваши решения и сомнения.

Пока нет комментариев