Шантаж на детской площадке


Недавно знакомая рассказала мне историю, которая произошла на детской площадке. Её дочь играла с другой девочкой, и она заметила, что что-то не так. Дочь выполняла все указания подруги, даже те, которые явно её унижали. Когда знакомая спросила, в чём дело, девочка рассказала, что ее подруга сказала: «Если не будешь делать, как я говорю — я всем расскажу, что ты сделала».
Знакомая позвонила мне в растерянности: «Что это такое? Как с этим быть?»
С психологической точки зрения это классический шантаж, который держится на чувстве стыда.
Стыд — одно из самых тяжёлых чувств для человека. Когда ребёнок слышит «все узнают, какая ты плохая», внутри возникает сильнейший страх: «Меня отвергнут. Я останусь одна. Со мной что-то не так».
Тело реагирует мгновенно: хочется исчезнуть, сжаться, замереть, чтобы никто не видел. Это чувство настолько невыносимо, что человек готов сделать что угодно, лишь бы не чувствовать это. Именно поэтому ребёнок соглашается на любую игру.
Шантаж всегда работает через эту уязвимую точку. Манипулятор находит слабое место — то, за что ребёнок (или взрослый) сильно стыдится — и использует это как рычаг.
Что важно понимать:
• Шантаж строится именно на стыде, а не на реальной «страшной тайне».
• Ребёнок в этот момент не «слабый» и не «трусливый» — он находится под сильным эмоциональным давлением.
• Самое важное — дать ребёнку полное, безусловное принятие. Показать: «Я тебя люблю безусловно и принимаю в любым».
Если вы заметили подобную динамику — не игнорируйте.
Разговаривайте с ребёнком, нормализуйте его чувства и помогите ему вернуть ощущение безопасности.
Стыд можно и нужно прорабатывать. Чем раньше мы помогаем ребёнку справляться с ним, тем меньше вероятность, что в будущем он станет лёгкой мишенью для манипуляций.

Пока нет комментариев

Молчание терапевта тоже часть нашей работы


Когда клиент молчит, у терапевта может возникнуть ощущение, что нужно обязательно что-то делать - задать вопрос, уточнить, предложить технику, помочь человеку начать говорить. Особенно если мы понимаем, что за этим молчанием стоит тяжелый травматический опыт.


Но всегда ли нужно пытаться этот процесс ускорить?


На одном из вебинаров конференции о жизнестойкости приводился пример, когда клиентка первые несколько встреч практически ничего не говорила, она приходила на сессию и плакала. Терапевт при этом не пыталась ее разговорить, не задавала вопросов о том, что произошло, не старалась вывести на чувства. Она просто оставалась рядом и давала ей возможность плакать столько, сколько сейчас было нужно.


Это очень хороший пример того, что наше присутствие рядом с клиентом тоже является терапевтическим инструментом.


Мы часто говорим о техниках, интервенциях, конфронтации, поддержке, но профессиональная позиция терапевта заключается еще и в том, чтобы понимать, сколько нашего вмешательства сейчас вообще может выдержать клиент.


Когда-то можно задавать достаточно прямые вопросы и идти за переживаниями, а иногда один лишний вопрос будет преждевременным, и тогда наша задача не в том, чтобы обязательно что-то сделать с происходящим на сессии.


Но иногда нужно просто выдержать то, что происходит, в том числе собственное желание заполнить возникшую тишину, потому что нам самим в ней становится не очень комфортно.


Умение молчать рядом с клиентом вообще довольно недооцененная часть нашей психотерапевтической работы, потому что молчание терапевта - это тоже очень важная и вполне осознанная профессиональная позиция.

Пока нет комментариев

Думаете, такое говорят терапевту? Нет! Вместо этого я слышу: «Не могу загнать своего тринадцатилетнего лба в душ». А на самом деле матери неприятен его вид и запах, «вонь» в его комнате, она избегает даже случайного прикосновения к нему в коридоре, иногда ей противно смотреть, как он ест… Но она не может этого произнести.Потому что в материнской культуре это чувство запрещено полностью. В отличие от других - легализованных, например, злость на ребенка, выгорание от общения с этим грубым дикобразом и даже ненависть в моментах острого напряжения. Об этом можно писать и говорить открыто. Но не о брезгливости и отвращении. Они за чертой: женщина, которой противен собственный ребенок, в общественном сознании уже не мать, а монстр какой-то. Поэтому мамы не проговаривают это никогда и ни с кем, вытесняют и получают обратно в единственной разрешенной форме - в форме заботы о гигиене ребенка. Месяцами идет война за душ и чистые футболки, которую она искренне считает воспитанием. Сын же за этим «воспитанием» слышит: «ты мне противен». Подростки считывают невербальные послания лучше взрослых… и они не ошибаются.Откуда же берется это противное чувство? Попробую разложить причины и показать вам, что и этот «пожар идет по плану».Самая базовая причина - биологическая. Мать опознает запах своего ребенка с момента рождения и первого к нему прикосновения, это подтверждено широко известными исследованиями. Их продолжение однако распиарено значительно слабее: с началом пубертата переносимость запаха разнополых родственников падает. Эволюционная психология определяет это как защиту от инбридинга. Сразу оговорюсь, потому что вы вправе знать цену аргумента: убедительнее всего этот эффект показан для пар отец-дочь и для сиблингов, выборки в исследованиях небольшие, для пары мать-сын данных меньше. То есть перед нами рабочая гипотеза, а не стопроцентно доказанный закон. Но матери описывают ровно это: в комнате пахнет чужим взрослым человеком. Никакой любовью и никаким воспитанием обоняние не переубеждается.Следующий уровень - инцестуозный барьер. Вся телесная близость предыдущих десяти лет - объятия, возня, засыпание рядом - была возможна, потому что тело ребенка асексуально. Мужское тело сына автоматически ставит эту близость под запрет, и психика закрывает ее самым грубым доступным способом. Отвращение не умеет различать материнское объятие и женское сексуальное переживание - это слишком тонкая работа, в то время как можно просто перекрыть канал целиком. Важно понимать, что этот процесс идет в обход сознания: мать не принимает решения перестать обниматься. Она однажды обнаруживает, что объятий между ней и ее растущим сыном давно нет, и не может вспомнить, когда и почему они закончились. Сын же, как правило, помнит.Следующая причина лежит на индивидуальном уровне каждой матери. К выросшему сыну «переезжает» вся история её телесных отношений с мужчинами: с отцом, партнерами, память обо всех нежелательных прикосновениях. Пока сын был ребенком, эта история его не касалась. Зато молодого мужчину, в которого он постепенно превращается, касается напрямую, а сам перенос происходит снова в обход сознания матери. Особенно тяжело бывает, если в ее опыте было насилие, тем более пережитое в возрасте, которого сейчас достиг сын. Тогда отвращение к сыновней телесности становится настолько сильным, что пугает ее саму. Работать в таких случаях приходится с историей женщины, а сын в этой конструкции выступает только как триггер.У этого переноса есть частный случай, который я чаще всего вижу у разведенных матерей. К пубертату сын все больше начинает походить на своего отца. И не в общих чертах, а в мелочах: та же походка, тот же разворот плеч, та же манера стоять в дверях и молча смотреть, тот же жест, которым он откидывает волосы. Если брак был тяжелым или закончился плохо, в дом «возвращается» тело человека, от которого мать ушла. Реакция её - отвращение и отстранение от сына - адресована не ему, а бывшему мужу. Такая мать чаще всего говорит: «Он весь в отца», причем с интонацией, по которой все понятно без комментариев. Сын слышит эту интонацию и делает вывод: во мне отвратительна сама моя порода, и с этим ничего нельзя поделать.Четвертая причина это страх, и относится она не ко всем матерям, а только к тем, у кого есть своя история с мужской агрессией. Подсознательно мать боится того, что сын ударит, толкнет, схватит за руки - применит к ней агрессию. Пока ребенок был меньше нее, такой страх был невозможен: слабый и зависимый сын не способен причинить ей вред. А вот к тринадцати годам уже может, и тогда у женщины с опытом побоев или изнасилования включается глубинная память: ссора с сыном по параметрам, на которые опирается ее защитная система - рост, голос, движение к ней, - совпадает с ситуациями, где ее уже били. Она реагирует на это совпадение, а не на своего сына. У матери без такого опыта совпадать не с чем, поэтому она не чувствует ничего. Осознать эту реакцию практически невозможно: думать «я боюсь, что мой ребенок меня ударит» о сыне, который не поднимал на нее руку, означает признать себя ненормальной. Страх остается неназванным и переводится в отвращение - то единственное чувство, которое совмещается с материнской позицией и позволяет держать «безопасную» дистанцию.И, наконец, самая глубокая причина - горе. Тело мальчика, пока он был ребенком, почти полностью принадлежало матери: она его мыла, лечила, тискала и целовала, знала каждую складочку. Это тело с наступлением пубертата изменилось. По живому ребенку не горюют, поэтому утрата остается неопознанной и неоплаканной, а неоплаканное горе всегда находит другой выход. Отторжение нового тела подрастающего сына - один из самых распространенных.А теперь то, чего вы в этом перечне не найдете и о чем я просто обязана сказать, иначе получится, что мать одна отвечает за все происходящее. Подросток в этой истории не пассивная жертва материнских проекций. Он активно провоцирует ту реакцию, о которую потом сам и ранится. Ходит по квартире полуголый и оставляет дверь открытой. Не моется неделю, хотя прекрасно знает, чем это чревато. Он сутулится, отшатывается, стряхивает вашу руку. Все это нормативное поведение пубертата, задача которого - установить свои границы и проверить ваши на прочность. Но результат вполне реальный: ваше отвращение отчасти является ответом на его поведение, а не исключительно вашим переживанием. Он проверяет, останетесь ли вы рядом с ним даже таким. Вы отшатываетесь. Он получает негативное подтверждение и усиливает провокацию. Дальше по кругу, и вклад в этот круг у вас двоих примерно равный.Теперь про норму, потому что про нее вы меня обычно спрашиваете. Кратковременная брезгливость на новый запах и новую телесность сына есть почти у всех матерей, длится в среднем около года и проходит сама по мере привыкания. Это нормальный процесс, делать с ним что-либо не нужно.Тревожиться стоит в трех случаях.Первый: отвращение перешло с тела на личность, и вам противен уже не запах, а он сам.Второй: оно не колеблется, вы не помните дня, когда сын был вам приятен.Третий: вы перестроили под него быт - не заходите в его комнату, не садитесь рядом за столом, ждете, пока он выйдет из кухни. Три этих признака означают, что процесс встал и сам не сдвинется.Пока все это не осознается, семья живет в хроническом режиме Мойдодыра. Эрик Берн описал эту игру под названием «Скандал»: крючок в виде замечания про запах, ответная грубость, взаимное повышение ставок, хлопнувшая дверь, и оба расходятся по комнатам со знакомым чувством. Классический вариант этой игры Берн описывал через функцию: держать дистанцию там, где близость стала запретной. У нее есть вторичная выгода: пока скандалят за гигиену, можно не замечать, что близость пропала. Скандал вообще неплохо удерживает контакт: это худшая его форма, но тем не менее форма. Расплата тоже распределяется на двоих. Мать получает подтверждение, что она плохая мать, сын - что с ним что-то не так. Вспомните, из какой позиции вы делаете ему замечание про его грязную футболку или неприятный запах. Если внутри звучит «неряха», «свин», «в кого ты такой» - с сыном разговаривает не мать, а ваш карающий родитель, а ваша эмоция брезгливости его только обслуживает.Чем за это расплачиваются уже взрослые мужчины, я наблюдаю у своих клиентов. Мужчина под сорок пришел с жалобой на то, что жена называет его холодным. Обнимает ее, считая про себя до трех, и отходит. На вопрос про мать и объятия отвечает, что лет в тринадцать она перестала к нему вообще прикасаться, а почему - не знает. Помнит, что она всегда воротила нос от кучи его грязных шмоток в комнате и что дверь туда всегда была настежь открыта - для проветривания. Тогда он сделал единственный доступный подростку вывод: со мной что-то не так. За двадцать пять лет из этого вывода выросла схема, которая теперь мешает ему полноценно жить с женщиной. Добавьте сюда, что мальчик-подросток и без того живет в депривации прикосновений: отец не обнимал никогда, девушки может пока не быть. Когда отстраняется и мать, тело несколько лет растет вообще без теплого прикосновения.Если вы узнали себя в описании, пожалуйста, подумайте об одном. Чувствовать отвращение и транслировать его - разные процессы. Вы способны управлять не чувством, но тем, как вы его выражаете. И это не смягчающее обстоятельство, а ровно наоборот: раз транслирование управляемо, значит, оно ваша ответственность, и то, что чувство пришло к вам без спроса, вас от нее не освобождает. Вашего сына ранят ваши придирки, насмешки и исчезнувшие без объяснения объятия. С этим можно работать самим и сразу, без терапевта и глубинной работы над собой.А уже потом думать над вопросом: что это чувство открывает во мне? Если за брезгливостью горе, его можно завершить: признать, что мальчика, которого вы знали наизусть, больше нет, и оплакать его как реальную утрату. Некоторым моим клиенткам для этого хватило одного вечера со старыми фотографиями, где они впервые разрешали себе плакать - не от умиления, а от потери.Если же имеет место перенос, то помогает вопрос: на чье тело я сейчас реагирую. И вы сами поймете, что это не тело сына. Если поднимается собственный опыт насилия, это работа для терапии, в одиночку туда лучше не ходить.Телесный контакт с подростком следует отстраивать заново, но в тех формах, которые подростку под силу выдержать. Вместо тисканий - хлопок по плечу, вместо непрошеных объятий и поцелуев - совместная готовка еды или работа с отцом в гараже. Главное регулярность, даже в малых дозах.И вот еще. Сыну нужно понимание, и дать его можно, не признаваясь в собственной брезгливости. Достаточно правды меньшего калибра: ты вырос, я привыкаю к тому, что ты взрослый, поэтому обнимаю реже, и ты в этом не виноват. Подростку хватает этих слов, чтобы не прийти к выводу, что с ним что-то не так. Те мои клиенты, о которых я пишу, не держат зла на матерей, большинство их любит, ценит и защищает. Им просто никто не сказал этой единственной фразы. А у вас еще есть время.С девочками история отличается. О ней в следующем посте.Понимая, что тема болезненная, не жду от вас комментариев. Но благодарю за то, что прочли.Берегите себяP.S. В комментариях мне возражают: вы описываете сплошные патологии, а у меня с ребёнком всё хорошо. Возражения справедливые и потому я решила ответить на них прямо здесь. И мой ответ из двух частей.Первая - про мою выборку. Психотерапевт в отличие от социолога видит не население, а тех, кто к нему приходит, то есть тех, у кого самостоятельно справиться не получилось. Матери, прошедшие пубертат сына спокойно, не идут к терапевту - им незачем. Поэтому любой текст, написанный из практики, смещён в сторону трудных вариантов - это свойство профессии, а не картина мира автора. Норма при этом в посте описана прямо: кратковременная реакция на новую телесность сына, которая проходит сама по мере привыкания. Если вы прочли текст с интересом и не узнали в нём себя, вы и есть эта норма, и пост был не о вас.Вторая часть - про само возмущение, и здесь я постараюсь уточнить. Несогласие с чужим мнением бывает выражено спокойно и аргументировано: человек сообщает, что его опыт устроен иначе, и такие комментарии я читаю с интересом и благодарностью - они уточняют картину. Но в комментариях есть и реакция другого свойства - несоразмерная поводу, с потребностью категорично опровергнуть и с переходом от текста на личность автора. В нашей профессии аффект, превышающий стимул, считается указанием на то, что стимул задел собственный материал человека. Это не дистанционный диагноз - ни в коем случае! Скорее инструмент, который я вам просто передаю. Если текст о материнских чувствах вызвал у вас гнев и возмущение, то эти чувства заслуживают вашего внимания больше, чем сам пост. Они ваши и как ими распорядиться решаете только вы.

Пока нет комментариев

Однажды я села в машину, включила передачу и с размаху ткнулась в бетонный чан, то есть, простите, будущую клумбу, которую городские озеленители для красоты водрузили прямо посреди двора. — Замена рулевой тяги, — сказал автослесарь, послушав клекот, доносящийся из-под капота. — Всех делов на час. — Хороший парень, — вздохнул директор автосервиса, — механик от бога. Руки золотые. Жалко, так всю жизнь и будет в чужих машинах копаться. — Пьет? — догадалась я. — Хуже. Пить можно завязать. А этого просто все устраивает. Расти не хочет. — Не хочу, — подтвердил механик от бога. — Посидите, девушка, тут, сейчас все сделаем. Он работал, мурлыкая песню про монтажников-высотников и время от времени обращаясь к машине «бедная раненая девочка» и «ну-ну, моя красавица». Когда все было готово, механик вытер руки ветошью и сказал: — Давай, моя хорошая, иди к хозяйке. Вы уж постарайтесь ее больше не обижать. — Когда откроете свой сервис, чур я ваш первый клиент, — пошутила я, желая сделать мастеру приятное. — А на фига мне свой сервис? — изумился мастер. — Ну как же. Были бы начальником, работали бы на себя… У вас бы получилось. — Наверно, — пожал плечами мастер. — Но мне это не надо. Мне и так хорошо. — А девушку вашу это тоже устраивает? — нахально спросила я. — А это дело хозяйское. Меня не волнует. Не хочет расти, вспомнила я. Его все устраивает. Как жалко… Стоп. Ты хорошо готовишь, наверно, хочешь когда-нибудь открыть ресторан? Ты неплохо пишешь, думаешь написать книгу? У тебя хорошие данные для фитнеса, как ты намерена их развивать? Я ведь слышу такое довольно часто. И чаще всего люди говорят это искренне. Ну, за исключением мужика с фитнесом, который хочет продать мне ведро биодобавок и вагон спортивного питания. Да мы все это слышим: ты можешь достичь всего, тебе по плечу любые цели, ты воплотишь в жизнь любую свою мечту. Книга, ресторан, конкурс «Фитнес-бикини» в сорок лет — нет ничего невозможного! Э-э-э, робко говоришь ты, мне ничего этого не нужно. Я просто пеку пироги, рассказываю истории и выращиваю на балконе герань. — Но ты можешь больше! Ты можешь сделать карьеру! Перейти на новый уровень! Ты просто не веришь в себя, надо только перестать бояться. Да я не боюсь. Я просто не хочу на другой уровень — мне и тут неплохо. Мне нравится моя жизнь, мои герани и мои пироги. Нет такого закона, чтобы все стремились к вершинам. И что это вообще за вершины такие? Кто их воздвиг и зачем мне непременно нужно на них карабкаться? Ну правда, зачем? Это даже не вопрос цены, которую я неизбежно заплачу за социальный альпинизм. Это вопрос здравого смысла: для чего мне куда-то лезть, если мне хорошо там, где я есть? Самый страшный грех современного общества — быть довольным тем, что имеешь. Отсутствие честолюбия и амбиций считается чем-то вроде социальной инвалидности: как это так — не стремиться к большему? Выжми максимум из своей внешности. Реализуй свой потенциал. Ничего особенного не умеешь? Сходи на курсы по мотивации, попробуй все, найди, придумай, в конце концов, а потом все равно реализуй. Иди вперед, преодолевай себя, ставь себе цели и достигай их. Почему ты все еще живешь в маленькой квартирке на окраине и носишь кроссовки пятилетней давности? В твоем возрасте уже пора заработать на дорогую машину, бриллианты и «шанель»! Не заработала? Ты сосредоточена на чем-то другом? На личностном росте? На благотворительности? На творчестве? Нет? Значит, ты глупая ленивая корова с пустой бесцельной жизнью. Ты никогда не добьешься успеха. Нет, конечно, успех — это необязательно деньги, власть и слава. Успехом может быть вообще что угодно, если ты упорно идешь к тому, чтобы быть лучшим в своей области. Ну ладно, одним из лучших. Ну ладно, хотя бы стремишься к этому. Главное — не победа, главное — участие в забеге по социальной и профессиональной лестнице. Бежишь — значит, успешен. Пытаешься добиться — значит, человек. Я не хочу бежать. Не хочу ничего добиваться. Я хочу собирать землянику, варить варенье и штопать носки. У меня нет потребности в самореализации через карьеру, моему эго вполне достаточно хорошо поднявшегося теста и удачных пирожков. Да, есть люди, которые пытаются изменить мир. У них есть мечты, амбиции, они честолюбивы, они падают и поднимаются, и они герои нашего времени. Собственно, они герои любых времен. А есть другие, которые просто живут. Каждый день ходят на работу, ездят в отпуск, жарят на даче шашлыки. Растят детей. Покупают машины в кредит. И имеют наглость быть довольными своей жизнью, которая в парадигме нашего общества вроде как и не жизнь вовсе, а так, прозябание. Без цели, без мотивации. Без мечты. Да нет, дорогие герои. У таких людей все есть. Поехать к морю, выплатить ипотеку, довязать свитер — чем не цель? Чтобы были здоровы и благополучны те, кого любишь, — чем не мечта? Почему так трудно поверить в то, что кому-то не нужны бриллианты? Что кто-то может быть доволен своей маленькой квартирой на окраине? Что кому-то хватает для счастья того маленького небогатого мира, в котором он живет? Для того чтобы быть счастливым, необязательно быть лучшим. Иногда достаточно просто быть. И кто сказал, что дар принимать этот мир и эту жизнь такими, какие они есть, достоин меньшего уважения, чем дар двигать горы и запускать ракеты? Он просто не хочет расти, сказал директор автосервиса о парне, который пел моей машине. А по-моему, он как раз вырос — достаточно, чтобы честно сказать: я не буду бежать, только потому что все побежали. Я не стану чинить то, что не сломано. Я счастлив здесь и сейчас, а если кто-то считает, что это неправильно, — ну что ж, это дело хозяйское. Меня не волнует.

Пока нет комментариев