Сегодня
Депрессия, в самом глубоком смысле, — это потеря Эроса, разрыв связи. Либидо (психическая энергия) отступает от внешнего мира и падает обратно, в материнское лоно психики. Это регрессия ad uterum (в матку). Цель этого падения — исцеление, но если связь с материнским была нарушена или отравлена, психика тонет, а не возрождается.
Если мать была захватчицей, чья любовь проявлялась как контроль и слияние («ты — это я»), психика ребенка не получает права на собственную жизнь. Во взрослом возрасте такой человек подвержен вялой, астенической депрессии.
Он тонет в апатии иотсутствии инициативы, чувствк беспомощности.
Будто бы остается «эмбрионом» в психологической утробе. Ему тепло, но он не дышит сам. Любой вызов внешнего мира (новая работа, сепарация) воспринимается как предательство матери, вызывая вину и падение обратно в пассивность. Это депрессия Вечного Ребенка (Puer Aeternus), у которого нет доступа к собственному фаллическому, пробивному началу, ибо Мать-Дракон отгрызла ему меч.
Противоположный полюс — мать холодная, депрессивная или отсутствующая (физически или эмоционально). Здесь ребенок сталкивается не с удушением, а с бездной. Внутри лишь чувство внутренней пустоты, «черная дыра» и тоска по идеальному партнеру, работе, жизни. Такой человек не смог интернализировать (впустить внутрь) образ утешающей, теплой Матери. В его психике нет «внутреннего хорошего объекта». Когда во взрослой жизни случается кризис, он не может успокоить себя сам — ему просто нечем. Депрессия здесь — это острая тоска по Богине, которой никогда не было, ледяной холод космоса вместо объятий. Либидо(психическая энергия) пытается вернуться к источнику, а источника нет — только вакуум.
Также здесь можно говорить о психическом инцесте — бессознательной установке на то, чтобы искать мать во всем. Депрессия может быть защитой от этого желания. Если сын не смог отделиться от материнского мира чувств, он часто бессознательно идентифицируется с Анимой (внутренней женщиной), оставаясь пассивным и капризным. Его депрессия — это тоска по подлинной маскулинности, которая принесена в жертву лояльности к матери.
Если дочь не смогла выйти из-под власти матери, она остается в роли «девочки», чья сексуальность и агрессия заблокированы. Ее депрессия — это гнев, обращенный на себя из-за невозможности выразить ее на мать. Это будет проявляться в трудоголизме, переедании и невозможности вступать в отношения с мужчиной.
Депрессия не всегда зло иногда это жестокая милость психики, которая погружает сохнание во тьму материнского бессознательного, потому что старая установка (Персона) изжила себя. Это nigredo, почернение, необходимое для трансформации.
Если отношения с матерью были сложными, внутреннея тьма будет пугать восприниматься как могила. Если в терапии мы обнаруживаем, что Мать — это не только личная фигура, но и Архетип (Земля, Исида, София), мы понимаем - депрессия не нуждается в активности «возьми себя в руки», но требует возвращения в глину, в хаос, чтобы быть заново вылепленным.
. Здоровая Мать ( не важно внутри она или во вне) на этапе сепарации говорить: «Иди и убей дракона». Травмирующая Мать говорит - «Ты не справишься, останься». Работа с депрессией — это поиск Внутренней Матери внутри себя (или в переносе с аналитиком), которая даст благословение умереть в старой форме и родиться в новой. Это обретение способности вынашивать свою собственную душу.
ВЫ И ВПРАВДУ СЧИТАЕТЕ, ЧТО НИКТО НИКОМУ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН???
Откуда пошла в массы эта, полюбившаяся многими, фраза: "Никто никому ничего не должен"?
Это — отвратительное утверждение!
Лживое по своей сути, ибо человек — социальное существо. И, вступая в отношения любого рода, ты становишься "должен " Потому что дал надежду, пообещал, скрепил печатью или словом. Потому что есть совесть, в конце-концов.
Ты впустил человека в своё окружение, ты позволил ему войти в свою жизнь и вошёл в его жизнь, и этим ты взял на себя обязательства. Обязательства перед ним и перед собой. С какого-то момента тебе не всё равно, что происходит с человеком — вы в связке. Представьте себя альпинистом, и как вы кричите своему напарнику, в сцепке с вами: "Эй, друг, я заколебался, устал. Отсоединяю тебя — я тебе ничего не должен!". Должен, с**а, потому что в связке!
Мы должны своим детям, потому что они нас не просили.
Мы должны своим родителям, потому что мы их не просили, но живём и наслаждаемся жизнью.
Мы должны друзьям, потому что это мы их выбирали себе и это мы их таковыми сделали.
Мы должны тем, кому сказали: "люблю," и должны даже тогда, когда не сказали, но вошли с человеком в отношения.
И "свободных" отношений не бывает. Этот термин для тех, у кого с ответственностью и с совестью плохо (сейчас или вообще). Само слово "отношения" предполагает, что ты с человеком не просто бегло соприкоснулся, ты вошёл в тесный контакт, защитная оболочка растаяла — вот за оберег этой ранимости ты и отвечаешь.
Если ты — моя подруга, я отвечаю за то, чтобы ты не бросилась под поезд, если ты мне рассказала о своей беде. Ровно на пятьдесят процентов отвечаю. И буду отвечать на все сто, если скажу: "Не грузи меня, своих забот хватает."
Если твоя женщина плачет, это может быть не потому, что она истеричка, а потому, что ты сделал ей больно. Её вина, что она принимает эту обиду, твоя — что ты сказал или сделал.
Находясь в отношениях, мы неизбежно влияем друг на друга. Поэтому и должны отвечать за это влияние. "Мы в ответе за тех, кого приручили."
А насаждаемая идеология индивидуализма ведёт к разрушению отношений. Вместо друга — психоаналитик, вместо любви — секс, вместо подлинной близости — 148 каналов кабельного телевидения и интернет.
Когда "никто никому ничего не должен," значит ты хуже скота, потому что даже животные отвечают друг за друга, не рассуждая о долге и ответственности.
Поддерживай близких тебе людей, шепчи им на ухо, как они тебе нужны, люби их и обращайся с ними бережно, найди время для того, чтобы сказать: "мне жаль", "прости меня, пожалуйста", "спасибо", и все те слова любви, которые ты знаешь. Никто не запомнит тебя за твои мысли. Помнят за слова и поступки...
Показать полностью…
МУТИЗМ. БЕЗМОЛВНОЕ МОЛЧАНИЕ.
Когда коллеги спрашивают меня, почему я так настойчиво говорю о необходимости изучать клиническую психологию, я обычно отвечаю достаточно просто: потому что ни один метод психотерапии сам по себе ещё не сделал специалиста хорошим психологом.
Все мои коллеги знают, что я придерживаюсь убеждения: фундамент профессии начинается не с выбора метода, а с понимания клинической картины. И совершенно неважно, какого направления психотерапии вы придерживаетесь — психоанализа, когнитивно-поведенческой терапии, ДПДГ, гипноза или любого другого подхода. Если специалист не понимает, что именно происходит с человеком, то очень быстро он начинает работать не с причиной, а лишь с внешним проявлением проблемы.
Сегодня психология переживает настоящий бум. Всё больше людей приходят в профессию с искренним желанием помогать другим, многие хотят работать с участниками боевых действий, семьями военнослужащих, людьми, пережившими тяжёлые события. И само по себе это замечательно. Но иногда складывается впечатление, что существует соблазн найти короткий путь: освоить одну методику, получить сертификат и считать, что теперь можно решить практически любую психологическую проблему.
К сожалению, психика человека устроена гораздо сложнее. Если бы существовал универсальный метод, который одинаково эффективно помогал бы при любых состояниях, мы давно перестали бы искать новые подходы, спорить на профессиональных конференциях и проводить исследования. Но этого не происходит именно потому, что одинаковых пациентов не существует, даже если их жалобы звучат почти одинаково.
Именно поэтому я всегда с осторожностью отношусь к фразе: «Я работаю с запросом». Иногда хочется немного пошутить и спросить: а если запрос оказался совсем не тем, чем кажется?🙂
Ведь психолог работает не с жалобой и не с симптомом. Он работает с теми механизмами, которые этот симптом породили. И пока мы не понимаем, что скрывается за внешними проявлениями, риск ошибиться остаётся очень высоким.
Можно долго рассуждать о необходимости клинического мышления, приводить аргументы, цитировать учебники и научные статьи, но, как показывает практика, лучше всего убеждают реальные истории.
💥Хочу рассказать вам два случая, которые произошли со мной в 2022 году.
Луганск. Госпиталь.
Два молодых мужчины лежали в соседних палатах.
На первый взгляд их объединяло одно и то же состояние — полный отказ от речи. Они понимали обращённую речь, выполняли просьбы, сохраняли контакт с окружающими, однако не произносили ни слова.
Если бы я сейчас предложила вам определить направление психологической помощи только по этим данным, многие, вероятно, ответили бы почти одинаково: тяжёлый стресс, последствия боевой травмы, возможно, острое стрессовое расстройство или ПТСР.
Именно так чаще всего рассуждает специалист, который видит лишь симптом.
Но клиническая психология очень не любит очевидные ответы.
Первому молодому человеку было около двадцати четырёх лет. Внешне он выглядел совершенно сохранным. Никаких тяжёлых ранений, никаких заметных физических повреждений. Он понимал всё, что ему говорили, внимательно смотрел в глаза, однако не произносил ни слова.
Если честно, сначала я даже не обратила на него особого внимания. Он не искал контакта, не просил помощи, не демонстрировал выраженных эмоциональных реакций. Ко мне подошли его сослуживцы и почти шёпотом сказали:
— Он всё понимает. Попробуйте с ним поговорить.
Я села рядом.
Он долго и внимательно смотрел на меня, слегка нахмурив брови, будто внутри него происходил какой-то напряжённый разговор, недоступный окружающим. Казалось, что слов в нём очень много, но ни одно из них почему-то не может прозвучать вслух.
О его жизни мы знали совсем немного. Москвич. Не первый раз приезжал в Донбасс с гуманитарной помощью. Нашли его без сознания. Что произошло до этого момента никто сказать не мог.
Постепенно нам удалось установить контакт через блокнот. Он почти ничего не рассказывал о себе, не вспоминал события, не описывал переживан
ия. Его мучил только один вопрос: «Я сошёл с ума?»
Эта фраза повторялась снова и снова.
Позже удалось разыскать родителей. Когда в палату вошла мать, молодой человек никак не отреагировал. Было невозможно понять, узнал ли он её вообще. Он продолжал крепко держать меня за руку, словно именно эта связь оставалась для него единственной точкой опоры.
Когда родители приехали забирать его домой, он не отпускал мою руку до последнего момента. Я писала ему в блокноте, что рядом мама, что ему нужно ехать домой, а внутри меня возникало странное чувство, будто я передаю этого человека не родной матери, а совершенно незнакомому миру, который он пока ещё не способен узнать.
И вот здесь мне хочется обратиться к коллегам.
❓Какой диагноз вы предположили бы, если бы увидели только эту клиническую картину?
Многие мои коллеги предположили, что у молодого человека речь идёт о тяжёлой психической травме, диссоциативном расстройстве или выраженной стрессовой реакции. Подобные версии вполне закономерны, ведь именно так чаще всего и выглядит мутизм после экстремальных событий.
Но клиническая психология тем и интересна, что очень редко позволяет поставить диагноз, опираясь только на первое впечатление.
В том случае, который я описывала, вся клиническая картина скорее соответствовала органическому и психогенно-невротическому патопсихологическому симптомокомплексу, и именно поэтому психологическая помощь должна была строиться совершенно иначе. Перед нами был не просто человек, переживший сильнейший стресс, а пациент, нуждавшийся прежде всего в тщательной клинической диагностике и наблюдении специалистов.
Однако рядом, буквально в соседней палате, находился ещё один молодой мужчина.
Он тоже молчал.
Именно это меня тогда особенно поразило.
Два человека. Две соседние палаты. Одинаковая жалоба. Полный отказ от речи. Никаких выраженных внешних повреждений.
Казалось бы, работай по одному алгоритму!
Но человеческая психика не терпит шаблонов.
Его кровать стояла у окна. Стоял декабрь. Он редко выходил покурить на балкон, надвигая шапку почти на самые глаза, словно хотел спрятаться не только от окружающих людей, но и от самого мира. Возвращаясь, он садился на край кровати, отворачивался к окну и часами неподвижно смотрел куда-то вдаль, стараясь не вступать ни с кем в разговор.
Ребята в палате относились к нему удивительно бережно. Они не подтрунивали над ним, не задавали лишних вопросов, не пытались его растормошить. Иногда именно молчание окружающих оказывается самой большой поддержкой.
Разговаривать с ним тоже пришлось при помощи бумаги.
Я писала вопрос… Он очень медленно выводил ответ…
Однажды, подходя к его кровати, я увидела, что листок уже лежит на тумбочке.
Он написал заранее: «Я медленно пишу. Напишите сразу несколько вопросов. Я отвечу.»
Именно тогда разговор наконец начал складываться.
Постепенно выяснилось, что молодой человек слышит голоса. Он говорил о сильнейшем страхе потерять рассудок, вспоминал, что похожее заболевание было у его бабушки, а некоторые особенности его мышления заставляли смотреть на происходящее уже совсем иначе.
Помню, меня тогда удивил ещё один момент.
Передо мной сидел совсем молодой парень, но выглядел он значительно старше своих лет. Иногда болезнь словно преждевременно забирает у человека молодость.
К сожалению, тогда госпиталь был переполнен ранеными, врачи работали на пределе человеческих возможностей, и времени на длительное психодиагностическое обследование практически не оставалось. Наверное, именно поэтому мне особенно хотелось разобраться в происходящем.
Я продолжала записывать его ответы и вскоре передала эти записи лечащему врачу. Через некоторое время молодого человека перевели в другое отделение, где ему требовалась уже совершенно иная помощь. Я предполагала у него наличие шизофренического патопсихологического сммптомокомплекса.
Так о чём же говорят нам эти две истории?
Оба пациента молчали.
Оба понимали обращённую речь.
Оба оказались в зоне боевых действий.
Оба испытывали страх «сой
ти с ума».
Но за внешне одинаковым симптомом скрывались совершенно разные механизмы возникновения нарушений.
Именно поэтому психолог, который работает исключительно с запросом или только с симптомом, рискует ошибиться.
Очень часто мне приходится слышать вопросы:
— А поможет ли здесь ДПДГ?
— А стоит ли использовать гипноз?
— Может быть, достаточно когнитивно-поведенческой терапии?
И каждый раз мне хочется ответить с лёгкой профессиональной иронией: сначала хорошо бы понять, кому именно мы собираемся помогать.🙂
Ни один психотерапевтический метод не является универсальным ключом, открывающим все двери. Более того, существуют состояния, при которых применение отдельных техник может оказаться не только бесполезным, но и попросту несвоевременным.
Именно поэтому я продолжаю повторять одну и ту же мысль своим слушателям курса и коллегам: психолог работает не с названием симптома, а с пониманием того, почему этот симптом возник.
Военная история особенно не прощает поверхностности и сведению всех состояний к ПТСР.
За привычным словом «ПТСР» могут скрываться последствия органического поражения головного мозга, эндогенного психического заболевания, тяжёлой депрессии, диссоциативного расстройства или сразу нескольких состояний одновременно.
Именно поэтому клиническое мышление — не роскошь и не академическая прихоть.
