Полина Пузанова

Деньги — это «ресурс ресурсов». С их помощью можно получить почти всё: товары, услуги, технологии, власть.Но в семьях, в парах деньги перестают быть просто средством платежа. Они становятся языком — тем, через что мы говорим когда не умеем/не можем говорить напрямую. Деньги — это язык безопасности, когда накопления в семье снижают тревогу. Язык доверия, когда общий бюджет — попытка соединить разные системы в одну. Язык любви, когда дорогим подарком пытаются сказать то, что словами произнести стыдно или страшно. Язык извинения, когда вину можно искупить компенсацией за ущерб (шуба за измену), за недостаток внимания и любви (воскресный папа). Деньги — важный способ заявить о власти, когда тот, у кого их больше, диктует, как остальным жить.Финансовые вопросы — одна из главных причин стресса, конфликтов, разрывов отношений между родственниками и разводов. Но мы, психологи, хорошо знаем: за спорами о деньгах стоят другие слова. Нехватка признания. Страх зависимости. Отсутствие доверия. Деньги здесь — лишь поверхность, за которой тянутся глубокие корни эмоциональных проблем в семье или в паре.Одна из таких проблем — травма, связанная с ценностью человека только через его функцию. Пока ты приносишь ресурс, ты нужен. Перестал — исчезни. Травма требует завершения или подтверждения привычной картины мира. Поэтому те, кого использовали, игнорировали их личность и потребности, ищут тех, кто примет их просто так — когда они не хотят или не способны выполнять необходимые функции.В реальной жизни это выглядит абсурдно, если не знать логики травмы. Мужчина отказывается обеспечивать жену с малолетними детьми. Для него её требования — предательство, доказательство, что ей нужны только его деньги. Он не видит, что в этот период максимальной уязвимости она действительно нуждается в его биологической роли — добытчике, защитнике, том, кто обеспечивает выживание их потомства и заботу о ней. Эта роль древнее его нарциссической раны. Но травма диктует свою логику: если любят только за функцию, лучше не функционировать вовсе. Лучше отказаться, чем снова быть использованным.У женщины — своя встречная травма. Она выросла в мире, где женщинам искусственно затрудняли доступ к ресурсам: меньше платили за ту же работу, усложняли пути к элитному образованию и к власти; переложили на женщин домашний неоплачиваемый труд и мало оплачиваемый декретный отпуск. Женщина научилась, что безопасность возможна только через прикрепление к мужчине. Но вместе с этим она усвоила правила: если ты нуждаешься, ты обязана. Если он платит, ты должна. Для женщины в этом долженствовании теряется право на собственные желания, на отказ мужчине/детям, на усталость, на то, чтобы быть принятой не за услуги, а просто за то, что она есть.Эта пара находит друг друга. Он боится быть ресурсом, она боится быть бесполезной или некрасивой, потому что красота — это еще один ресурс. Он видит в ней подтверждение своего страха — «вот, опять используют». Она видит в нём подтверждение своего — «вот, опять придётся платить собой». Они играют одну и ту же пьесу по заданным ролям. Но оба актёра на сцене скованы одним и тем же страхом — быть нужными только пока они полезны.Их личная история не случайна.Она вырастает из системы патриархата, в которой ценность человека привязана к его функции, и никому не дает права на свободу и уязвимость.Женщина в патриархате не может быть независимой, потому что тогда она опасна для мужчин: ее нельзя контролировать, она становится конкурентом за ресурсы и ставит вопрос о своем праве на власть. Мужчины наказывают женщин за независимость (в самом крайнем варианте за проявление жизни — голос в общественных местах в Афганистане) или в более цивилизованных обществах отвергают, предпочитая более уязвимых, податливых и готовых «повиснуть» на мужской силе и/или деньгах. Однако мужчины в этой системе такие же заложники: мужчина не может быть слабым, нуждающимся, потому что тогда он ничтожество. И рядом со свободной женщиной ярче видны его несовершенства и дефекты, оказывается, он не так-то уж безусловно нужен. Наоборот, свободная женщина требует от него то, что он меньше всего привык делать: слышать ее, уважать и договариваться с нею, нести взятые на себя обязательства. Свободная женщина может однажды выбрать кого-то другого или одиночество.Кроме того, патриархат не просто сделал мужчин владельцами ресурсов — но одновременно превратил их самих в ресурс, в средство для выживания и чуть ли не единственный способ обогащения женщин.В системе неравенства женщина вынуждена зависеть — и ненавидит себя за эту вынужденность. Мужчина вынужден обеспечивать — и ненавидит других за то, что они зависят. Эта пара обвиняет друг друга в меркантильности и эмоциональной холодности, не видя, что оба защищаются от одного и того же — от риска быть отвергнутыми, если перестанут быть полезными.Деньги вообще существуют только потому, что люди договорились им доверять. Бумага и цифры сами по себе ничего не стоят. Но научиться доверять друг другу, больше, чем государствам, печатающим деньги, нам оказывается гораздо труднее.Некоторые люди предпочитают функциональные отношения, чтобы не испытать уязвимость привязанности. Им легче выполнить «свой долг», чем признать: делаю это, потому что ты мне дорог. Легче контролировать через деньги, чем довериться. Легче менять партнёров, повторяя один сценарий, чем рискнуть и узнать, что любить можно — и это не всегда разбивает сердце.Деньги остаются удобным способом обмена. Но в отношениях мы обмениваемся не только ресурсами. Мы обмениваемся риском быть увиденными настоящими — со своими страхами, травмами, «унизительной» потребностью в другом человеке.Может быть, настоящая безопасность начинается там, где мы начинаем доверять, что нас любят за то, что мы есть?.. Но как дойти до этого места, если нарциссичное общество всё ещё считает нас полезными за то, что мы производим? Если вся система устроена так, чтобы превращать людей в функции друг для друга?Мы не выберемся из этого поодиночке. Но можем начать с малого — с вопроса не «что ты мне должен?», а «чего ты боишься?». С признания, что за его жадностью или её требовательностью скрывается страх остаться в одиночестве.Мы можем рискнуть быть уязвимым там, где раньше защищались контролем.Но это не гарантия счастья. Это только возможность — перестать повторять одну и ту же историю с новыми партнёрами. Увидеть другого человек с его болью, а не только себя со своей. И, может быть, построить те редкие отношения, где деньги останутся средством обмена — а доверие будет глубоким и настоящим.

Пока нет комментариев

Роскошная жизнь — это иметь возможность выбора


Роскошь — это не помады, не рестораны и не шпильки. Настоящая роскошь — это жить так, как тебе удобно. В удобных ботинках. С тем цветом помады, который тебе нравится, или без помады вообще. Есть еду, которая нравится, дружить, с кем тепло, быть вместе по любви, а не из чувства долга.
Научиться отказываться от ненужного. От того, что себя изжило. Износилось. И беречь то, что нравится. 5-летняя дочка моей подруги всю свою маленькую жизнь ходит в гости только со своей ложкой. Она может себе позволить роскошь есть той ложкой, которая ей нравится. Ее мама очень стесняется, каждый раз пытается оправдаться. А я стала брать с собой на пикники свои собственные приборы и посуду, потому что не люблю есть из пластика. И мне плевать, что про это думают окружающие.
Роскошная жизнь — это не «ведь ты этого достойна». Это про то, что эта вещь достойна вас. Чашка, подаренная сестренкой. Папина футболка, в которой так уютно засыпать. Пирог по маминому рецепту. Поцелуй любимого человека. Интересные книги. Хорошие фильмы. Те самые песни. Свежее постельное белье. Чистая квартира. Жизнь, которую ты выбрала сама.
А еще роскошная жизнь — это не сжирать себя, когда что-то идет не так. Колготки могут порваться. Тесто может не подойти. Друзья могут не захотеть смотреть твой любимый фильм. Любимый человек может уйти. Ты можешь не получить повышения на работе. Может случиться все что угодно. Если у тебя что-то не получается, это никак не влияет на твою ценность. Это значит, что просто сейчас все идет не так, как ты хочешь.
Роскошная жизнь — это иметь возможность выбора. Штопать порванные колготки или купить новые. Выбросить пирог и заказать суши или пытаться испечь пирог еще раз. Посмотреть фильм одному или пойти с друзьями в кафе. Отпустить или бороться. Искать новую работу или пересматривать свои цели на старой.
Роскошная жизнь — это жить по своим правилам. Идти к своим целям. Не искать оправдания. Не быть удобным. Не оправдываться за свой выбор, свои мечты, свои интересы.
Говорить: «Со мной так нельзя».
И говорить: «Мне это можно».

Пока нет комментариев

Мой отец, когда ему было семнадцать лет, на ярмарке увидел девочку. Четырнадцатилетнюю девочку в синем платье с синим бантом. И влюбился. Ждал, когда ей исполнится восемнадцать, попросил ее в жены и получил ее в жены. Он ее обожал…


Они были довольно бедные фермеры, мама доила коров, делала всю работу, но они жили и радовались каждому пережитому дню, до самого конца. И это было искренне, так трогательно и прекрасно!


Я видела, как хорошие люди в хороших семьях ругаются, кому пойти поставить чайник. У нас ругань шла только в обратном смысле — каждый хотел пойти поставить чайник. Каждый хотел взять на себя. Когда твой спутник хочет взять на себя больше, то тебе хочется взять еще больше… Здесь интересный механизм, я его проследила. Чем меньше хочет взять на себя твой спутник, тем меньше тебе хочется взять. И наоборот. Тут обратная связь. И родители рвали друг у друга из рук домашние дела, неприятные поручения, трудные задачи — все это каждый хотел сделать за другого…


Еще я помню как папа утром, когда брился, пел, и мама ему говорила: "Перестань петь — нельзя сосредоточиться!"
А мама работала тогда в каких-то дошкольных учреждениях и писала по утрам отчеты. А папа ей отвечал — странно, почему такие вещи запоминаются, — он говорил:
"Я не буду петь, а ты когда-нибудь будешь думать: как жалко, что он больше не поет, как хорошо бы, чтобы он запел".
Вот это я помню, вот эту фразу я помню: "Как хорошо бы, если бы он запел". Счастливым и веселым оказался их брак — единство душ и стремлений, и вот такого брака я не встречала ни у кого — чтобы он был не только глубокий и серьезный, но радостный и веселый в каждую данную минуту…
И каждое утро начиналось с молитвы отца — он благословлял Бога за то, что ему послали эту чудо-жену, эту чудо-любовь, это чудо-чувство. И вот мы в тени этой великой любви, обожания, выросли…


Потом я спросила:
— А мама?
— Мама умерла десять лет назад.
Я говорю:
— Господи, а отец?
— Отец жив.
— Как же он пережил, ужасно, наверное, смерть матери?
— Что ты! Он благословляет каждый день Бога, что боль разлуки выпала ему, а не ей…

Пока нет комментариев

Впервые за двадцать лет замужества я летела в отпуск одна. Правда, всего на два дня, туда и обратно, на встречу выпускников. Муж отказался, мотивируя свой отказ тем, что эта часть жизни принадлежит только мне, и он не хотел бы мешать. Меня это устраивало, поскольку главной целью моей поездки была совсем другая встреча, и это действительно никого, кроме меня, не касалось.С одноклассниками я встретилась. Всё было хорошо. Как всегда на подобных встречах — сначала выкладываем личные достижения как свидетельство не зря прожитых лет, а после нескольких тостов, уже расслабившись, начинаем жаловаться на жизнь.Улучив момент, я улизнула. Кому-то сказала, что скоро вернусь. Кому-то уже ничего не нужно было говорить. Танюша, — в старших классах мы дружили, — подвезла меня прямо к воротам кладбища.Куда идти, я не знала и двинулась наугад. Больше часа, прижимая к груди букет белых роз для моей бабушки, я перепрыгивала через чужие могилы, но найти ее имя не могла. Было душно. Хотелось пить и выть.До самолета оставалось три часа. Как же я ее найду?! Расплакавшись от досады и отчаяния, я начала кричать и звать ее, как в детстве: «Бабуленька-Буленька! Где же ты?»— Как ее зовут? Как фамилия? — неожиданно раздался рядом хриплый мужской голос. От испуга я выронила цветы.— Да не бойся, я не призрак, работаю тут, — ответила мне на не заданный вопрос лохматая голова из свежевыкопанной могилы поблизости. Через пару секунд я почувствовала запах перегара, — возле меня стоял мужик с лопатой.— Рахель… Фельдман Рахель. Моя бабушка. Я давно уехала и ни разу не была на ее могиле.— Идем, — скомандовал мужик и зашагал в противоположную моим поискам сторону. Через минут 15 на блестящей мраморной плите я прочитала: «Фельдман Рахель Мойшевна».— А как вы знаете, кто где захоронен? — не удержалась я от вопроса.— Так вот же, — ткнул мужик пальцем в бабушкин памятник, — не у каждого на могиле такое увидишь.Я прочитала: «Оставляю рецепт воздушных пирожков для моих внуков и для всех-всех. Наслаждайтесь! Любите друг друга. Бабушка Рахель». Сердце мое колотилось, я узнала бабушкин почерк. А ниже был тот самый рецепт, который когда-то передала мне моя мама. Я без сил опустилась на покосившуюся скамейку.— Твоя бабуля у нас тут звезда, — затягиваясь со смаком папироской, говорил мужик, — ее все знают. Видимо, веселая была. Это ж надо такое придумать! — и он подмигнул мне опухшим глазом. — Пирожки, между прочим, вкуснейшие, особенно, если на закуску.Я достала из кошелька несколько купюр и протянула ему:— Простите, мне бы хотелось побыть одной, — попросила я его. Мне так много нужно было сказать моей бабушке. Убедившись, что мужик ушел, я расстелила плащ и легла на горячую плиту, обхватив ее руками, даже не удивившись этому своему порыву.«Бабуленька, — начала я почти шепотом, — я в Израиле, как ты хотела. У меня семья. Муж, две прекрасные дочери — твои правнучки. Работаю медсестрой. Работа тяжелая, но престижная. Квартира у нас хорошая. По миру поездили. Всё вроде бы нормально, а радости в душе давно нет. Муж сам по себе, я сама по себе. Не знаю, зачем живу, для чего? Для кого?»Мягкий порыв ветра обдал меня неожиданной свежестью. Я прислушалась. И в детстве склоняющийся к вечеру летний день звучал таким же стрекотанием кузнечиков, шелестом листвы и шорохом травы. «Бабуличка-Буличка, я так скучаю за тобой! — плакала я, не вытирая слез. — Нигде и никогда мне не было так хорошо, как с тобой».Я закрыла глаза. Бабушка, как всегда спокойно, без суеты, накрыла на стол — на случай, если кто-то зайдет: миска воздушных пирожков, гречневая каша, малосольные огурцы. Теплые бабушкины руки гладили меня по голове. «Доця, — неторопливо говорила мне бабушка, — ты не ищи, что кто-то сделает тебя счастливой. Не беги за разными цацками. В тебе есть пока только капелька любви, потому и тоскуешь. Думаешь, что если отдашь эту капельку, — себе не останется. А оно наоборот: когда отдаешь людям любовь, она в тебе прибывает».— Ты че тут? Уснула? — я вздрогнула, возвращаясь из детства. Рядом стоял тот же мужик с лопатой. — Я тебе пирожков принес, жена как раз сегодня напекла. И квас вот — наш, домашний.Это было кстати. Я почувствовала, что была голодна. Поблагодарив, взяла пирожки и автоматически взглянула на часы. До самолета оставалось меньше часа. Ну, всё! Не успею…— Как можно заказать такси? Здесь такси вообще существует? — в панике я не знала, куда бежать и что делать.— Идем, — мужик крепко взял меня за руку, и уже через десять минут я сидела в такси, которое мчалось в аэропорт.И вдруг всё внутри меня похолодело от мысли, что сумочка с документами, билетом и деньгами осталась на той самой скамейке, возле бабушки.— Поворачивайте обратно, умоляю! — закричала я водителю.Он крепко выругался, развернул машину и резко затормозил. На дороге стоял тот же мужик с кладбища:— Держи свою сумку, дуреха, — еле выговорил он, запыхавшись. Рядом на дороге валялся старенький велосипед.Я обняла его, как родного, и достала из кошелька стодолларовую купюру.— Не, я не из-за денег, я для бабушки. Сам часто захожу к ней. Посижу, поговорю — и на сердце теплеет, даже пить не тянет.Когда, уже сидя в самолете, я пришла в себя, то почувствовала такую благодарность и к мужику этому, с которым свела меня бабушка. И к таксисту, который не задавал мне лишних вопросов, пока я плакала по дороге в аэропорт на заднем сиденье. И к тем незнакомым людям, которые списывают с памятника бабушкин рецепт воздушных пирогов, чтобы радовать близких. И к мужу, который, как ни старался, всё никак не мог угодить мне в последнее время. И к дочерям, которые, видите ли, не всегда прислушивались к моим советам.Дорогие мои, любимые! Наставила меня на путь истинный моя мудрая бабушка Рахель. Напомнила, что никто не сделает меня счастливой, если я сама не стану источником радости, уверенности, тепла и энергии для других.Я открыла в телефоне фотографию бабушкиного рецепта и неожиданно для себя рассмеялась в голос. Пришлось объяснять удивлённой женщине в соседнем кресле причину моей радости. Она тут же попросила переслать ей на телефон рецепт пирожков и рассказала о нём подруге, с которой возвращалась из отпуска. Так и пошла моя история гулять по самолёту. Мы смеялись вместе и знакомились, и рассказывали о своих бабушках и историях из детства. После приземления из самолета выходили уже нечужие друг другу люди.Когда я приехала, моих не было дома: дочери – в школе, муж – на работе. Я приняла душ и пошла ставить тесто на пирожки……

Пока нет комментариев