Психологи онлайн
2 августа 2026
КОНТРАКТЫ В БЛИЗКИХ ОТНОШЕНИЯХ НЕ РАБОТАЮТ
В имущественных, трудовых, бизнес-отношениях контракты - хорошее дело. В близких отношениях контракт - это растиражированная фикция.
Контракт или договор (вам как больше нравится?) регулируется санкциями. Нарушение условий договора влечёт негативные последствия для нарушителя. Добросовестная сторона договора получает установленную компенсацию.
После чего, предполагается, все удовлетворены.
Т.е, контракты составляются таким образом, что даже если условия исполнения обязательств нарушены, то добросовестная сторона не пострадает.
В бизнесе - да.
В отношениях - нет.
Не работают в близких отношениях контракты. Потому что нарушение контракта предполагает санкции. Санкции - это принуждение делать так, как нужно, а не так, как хочется. Если в отношениях появляется принуждение (насилие), то отношения от этого не становятся лучше, а, с большой вероятностью, становятся хуже. Наличие контракта и санкций не гарантирует участникам близости, интимности, искренности, открытости и защиты от боли. Собственно, всего того, ради чего парные отношения и затеваются.
Если объяснять на пальцах, то будет примерно так:
1. Муж берет на себя обязательство выносить мусор.
2. Жена обязуется готовить завтраки.
Также они договариваются, что если мусор не вынесен, то завтрак не готовится, и наоборот. Ага, такие санкции. Только в результате реализации этих санкций семья сидит без завтраков и с мусорным ведром. Всем плохо, дистанция увеличивается, напряжение и обида растёт. Нужны ресурсы, чтобы закрыть эту ситуацию. Как-нибудь, с учётом индивидуальных особенностей каждого, такая ситуация разрешится. Но для общей динамики отношений такой контракт сработает скорее в минус, нежели в плюс.
Логика, думаю, понятна. Если речь идёт не о мусорном ведре, а о более значимых вещах и поступках, то событийный ряд начинает представлять собой адский сценарий плохих мелодрам.
Поэтому все волшебные на всю голову контракты, что "если он так, тогда я вот так", и если "она так, тогда я вот эдак" не имеют никакой реальной пользы. Вы, конечно, можете и так, и эдак, и даже в прыжке, но, что вы хотите в итоге?
Наказать партера? Вам захорошеет после этого? Вы не будете переживать? Вы почувствуете больше любви? Партнер почувствует больше любви? Что станет с вашими отношениями? Они улучшатся?
Смысл контрактов в близких отношениях в проговаривании намерений. А дальше будет как будет. И никакие санкции не защитят вас от боли и разочарования, если что-то пойдёт не так. Отношения - это всегда риски и изменения. Никаких гарантий. И никакие компенсации не вернут вам подорванного доверия или ощущения надёжности. Если в отношениях не соблюдаются договорённости, то пострадавших всегда будет двое. И, выражаясь юридическим языком, чаще бОльший ущерб несёт добросовестная сторона.
Все вышесказанное имеет значение только для любви. (Пафосно? Ну, ок, пусть так) Потому что если любое нарушение контракта для вас компенсируется колечком или рыбалкой, то это про другое. Я не про это.
Я думаю, что в жизни есть только один по-настоящему невосполнимый и бесценный ресурс - это время. Время невозвратно и конечно. И тратить его на санкции в отношениях - плохая идея. Да, непросто увидеть и принять, что отношения - это живая материя, изменяющаяся многофакторная модель, которая требует от участников постоянного внимания и гибкости. Это сложно, да. Но не сложнее, чем разворачивать санкционную войну, чтобы принудить партнёра делать так, как нужно вам. Такая война - это война за власть в отношениях. А там, где люди делят власть, не остаётся места для любви. Вряд ли оно того стоит.
КАК УНИЧТОЖИТЬ ЖИЗНЬ СВОЕЙ ДОЧЕРИ...просто критикуйте
Марина рассталась с бойфрендом. Бойфренд был хороший, но вел себя странно. Называл, например, Марину дурой. Порицал форму ее груди. Не платил за нее в кафе, зато охотно курил ее сигареты. Принес однажды в дом кефир и булочку и взял с нее деньги (за кефир и за булочку).
Дурно отзывался о ее подругах, требовал быть дома в восемь вечера. На день рождения подарил шампунь (все равно покупать). Ругал ее все время. Она плакала, а он сидел и ругал, как-то находил за что. А вчера сказал, что она его не устраивает, и ушел совсем. Еще и все ее сигареты унес на ночь глядя. То есть вообще-то это он с ней расстался.
Маринина мама на это сказала, что вот, еще один ее не выдержал, ее никто не выдерживает, непонятно вообще, на что она рассчитывает. Папа Маринин тоже выразился в том духе, что вечно у нее все не слава богу. Папа сам был тот еще фрукт, они жили в маминой квартире, и это ему всю жизнь буквально не давало покоя вплоть до заявлений: твоя квартира, сама за нее и плати.
Они Марину тоже всю жизнь называли дурой. Она и училась вроде без троек, и даже на какой-то олимпиаде победила — все равно дура, хоть из кожи вон вылези. И подруги у нее были дуры, и выглядела она всегда не так — то ходит как чмо, то вырядилась как дура опять-таки. И денег ей не давали — весь класс в кино, а она домой, у нее нет на билет. Однажды купили ей пальто, красивое, модное. Потом решили, что дороговато вышло, — продали. Она в шкаф полезла полюбоваться, а пальто нет. Ругали ее все время. Сядут вдвоем напротив и ругают. Она плачет, а они сидят ругают.
В общем-то, ничего нового она с этим бойфрендом не испытала. Они когда познакомились, она так радовалась первое время. Чувствовала себя с ним такой защищенной. Она никогда раньше себя так не чувствовала — ни с родителями, ни когда на первом курсе стала сама квартиру снимать. Она с ним и жить-то стала ради этого чувства, больше он ничем не был знаменит. Она хорошая, она красивая и умная, она не одна, ее ценят, о ней позаботятся, ее всегда выручат. Новое, удивительное ощущение. Потом все стало как всегда, конечно. Она плохая, ею недовольны, ее вечно казнят и милуют (чаще казнят), и никто ей ничего не даст — хорошо, если не отберут. Все то же самое, что дома было. От чего ушли, к тому и пришли.
Я знакома с Мариной, она подруга моей дочери. Я вообще лучше понимаю про девочек, хотя у мальчиков тоже, наверное, тот еще адок, но про мальчиков мне известно мало, и поэтому про них у меня никаких идей нет. А про девочек есть.
Теоретически все родители хотели бы защитить свою дочь от негодного партнера и уберечь от токсичных отношений. Никто своему дитяти зла не желает. Но если присмотреться — какова жизнь средней девочки в родительской семье? Просто посмотрите вокруг. Да хоть себя вспомните.
Она живет с людьми, у которых над ней абсолютная власть. Да-да, казнить и миловать. Эти люди устанавливают свои правила, которым она обязана подчиняться. Эти правила могут непредсказуемо меняться под настроение, и она обязана эти изменения предугадывать. Ею всегда недовольны и высказывают это в грубой форме. Критикуют ее внешность и обесценивают ее достижения. Сравнивают ее с другими, всегда не в ее пользу. Жестко контролируют ее время и занятия, а также взгляды и настроения. Отказывают ей в праве на уединение. В обмен на любой ресурс требуют абсолютного повиновения. Доводят до слез упреками и угрозами. Любую ласку, любую похвалу она должна либо заслужить, либо выпрашивать.
А теперь подставьте в это уравнение вместо маленькой девочки взрослую девушку. Вам не кажется, что она живет с абьюзером и ее надо срочно спасать?
Если вы хотите защитить вашу дочь от абьюза, начинать надо, когда она еще в колыбели.
О каком мужчине вы мечтаете для нее? О каком мечтали вы сами, если вы ее мать? Чтобы ценил и восхищался, чтобы наглядеться не мог. Чтобы она себя чувствовала лучшей в мире. Чтобы всегда был на ее стороне, выручал из любой беды, утешал и поддерживал. Чтобы радовал и баловал. Чтобы защищал от злых людей.
Пока ваша дочь мала, пока у нее нет мужчины, все это должны делать вы. Чтобы потом, когда придет ее время, она хотя бы знала, как это выглядит. Чтобы ей не мерещилась защита там, где насилие и унижения, чтобы она не искала защиты у мужчины, который не может ее дать.
А еще — чтобы она не искала мужчину, который защитит ее от вас.
15 июля 2026
ЖИВАЯ НАСТОЯЩАЯ ЖЕНЩИНА
В бассейн Людмила Егоровна собиралась три недели и один день. Три недели она говорила себе, что надо купить абонемент, потому что врач сказал: «Спина, суставы, давление — вам бы плавание». Один день она уже стояла у дверей спортивного комплекса и думала, что врач, конечно, человек образованный, но в личной жизни, видимо, жестокий.
Комплекс назывался «Дельфин». На вывеске был нарисован радостный синий дельфин, похожий на продавца пылесосов. Внутри пахло хлоркой, мокрой плиткой и чужой уверенностью. Людмила Егоровна вошла в холл, прижала к боку пакет с купальником и сразу захотела домой, где у неё был диван, пульт и тело, которое никто не рассматривал.
— Первый раз? — спросила женщина на ресепшене.
— С чего вы взяли?
— По лицу.
Людмила Егоровна хотела развернуться, но гордость толкнула её к стойке. Ей было шестьдесят два. После развода прошло восемь лет, и за эти восемь лет она стала мастером исчезновения. В автобусе садилась у окна. В магазине выбирала пальто «немаркое». На фотографиях вставала с краю и держала сумку перед животом. На пляж не ездила: «жара», «дача», «кому там надо». На самом деле надо было ей, но она себе не разрешала.
Когда муж уходил, сказал не самое страшное. Не «я тебя не люблю», не «у меня другая», даже не «ты мне надоела». Самое страшное он сказал буднично, стоя у шкафа: «Ты себя запустила, Люда. Ну посмотри сама». И она посмотрела. С тех пор смотрела каждый день. В зеркало, в витрину, в ложку, в выключенный экран телефона. Видела не себя, а доказательство.
В раздевалке было шумно. Женщины хлопали дверцами шкафчиков, натягивали резиновые шлёпанцы, обсуждали пенсии, давление и нового тренера, который «ничего так, только молодой очень, стыдно перед ним пузо нести». Кто-то стоял совершенно голый и спокойно мазал плечи кремом. Людмила Егоровна отвернулась так резко, будто её застали за преступлением.
Она выбрала дальний шкафчик. Купальник купила самый закрытый, чёрный, с юбочкой. Продавщица сказала: «Очень стройнит». Людмила тогда подумала: если вещь сразу обещает тебя спрятать, значит, вы с ней подруги. Но теперь, в раздевалке, купальник показался ей бронежилетом из печали. Натягивался он плохо, скручивался на боках и предательски подчеркивал всё, что должен был скрыть.
Самой страшной оказалась шапочка. Синяя, резиновая, тугая. На упаковке улыбалась девушка с лицом существа, которое родилось в бассейне и никогда не знало коммунальных платежей. Людмила Егоровна попыталась натянуть шапочку на сухие волосы. Шапочка сопротивлялась, как живой враг.
— Вы её растяните, — подсказала женщина с соседней лавки. — И лбом внутрь.
— Я уже лбом внутрь. Она меня не принимает.
Женщина хрюкнула от смеха.
— Первый раз все с ней воюют. Потом привыкнете.
— К унижению вообще привыкают быстро, — буркнула Людмила Егоровна.
Шапочка щёлкнула по пальцам, половина волос осталась снаружи. В зеркале на неё смотрела сердитая тётка в синем резиновом колпаке, похожая на плохо завернутую банку с вареньем. И вдруг Людмиле стало смешно. Не весело — смешно от нелепости. Она восемь лет боялась своего тела, а главной угрозой оказалась шапочка за триста девяносто рублей.
В бассейне вода сияла голубым прямоугольником. По дорожкам плавали женщины, уверенные и непотопляемые, как речные теплоходы. Одна рассекала воду баттерфляем так грозно, что Людмила мысленно уступила ей дорогу ещё на суше. У бортика стоял тренер — высокий, худой, лет двадцать семь, в футболке с надписью «инструктор». Он улыбнулся:
— Девушка, вы на аквааэробику?
Людмила оглянулась.
— Где девушка?
— Вы.
— Молодой человек, вы или слепой, или премию за вежливость отрабатываете.
Он засмеялся.
— Меня Максим зовут. Первый раз?
— Все сегодня сговорились?
— По лицу видно.
— У вас тут курс физиогномики прилагается к абонементу?
Максим не обиделся. Провёл её к мелкой дорожке, объяснил, где держаться, как спускаться. Людмила делала вид, что слушает, а сама думала: сейчас я войду, все посмотрят, вода отпрянет, тренер пожалеет, что назвал девушкой.
Вода оказалась тёплой. Не ласковой, нет. Бассейн не море. Он пах дисциплиной и хлоркой. Но тело, которое она привыкла таскать как повинность, вдруг стало легче. Ноги дрожали, живот колыхнулся, юбочка купальника поднялась и поплыла отдельно, как чёрная медуза.
— Прижмите подбородок, — сказал Максим. — И выдыхайте в воду.
— В воду? Я ей ещё ничего плохого не сделала.
— Все так говорят первые пять минут.
— А потом?
— Потом ругаются, что мало времени.
Она не ругалась. Первые десять минут она боролась с водой, с бортиком, с руками, которые почему-то не желали двигаться красиво. На соседней дорожке женщина в розовой шапочке плыла медленно, но величественно. Обгоняла Людмилу так, будто та стояла на месте. Людмила разозлилась. Сделала рывок, хлебнула воды, закашлялась.
— Спокойнее, — сказал Максим. — Вы не на соревнованиях.
— А с чего тогда эта в розовом меня обгоняет?
— Она ходит третий год.
— Вот пусть и ходит. Плавать-то зачем так унизительно быстро?
Максим отвернулся, чтобы не смеяться. Людмила заметила и впервые не почувствовала, что над ней издеваются. Смеялся не над телом. Над характером.
После занятия она сидела в раздевалке красная, мокрая, с отпечатком шапочки на лбу. Женщины вокруг обсуждали тренера, цены на яйца и то, что в душе опять слабый напор. Одна, широкоплечая, с голосом завуча, сказала:
— Новенькая, вы держались. Я в первый раз вообще плакала.
— Я тоже почти. Только из меня хлорка вместо слёз пошла.
Женщины засмеялись. Не зло. Просто включили её в общий шум. Людмила вдруг поняла, что никто не смотрит на её живот. Никто не обсуждает её бёдра. Здесь у всех были животы, шрамы, варикоз, складки, родинки, следы операций, старые купальники, новые страхи. И почему-то все жили. Плавали, фыркали, натягивали шапочки, ругались на скользкую плитку. Тело было не приговором. Тело было способом прийти в среду к шести.
Дома она достала из шкафа зеркало в полный рост, которое когда-то повернула к стене. Поставила обратно. Разделась до белья и посмотрела. Сначала привычно: живот, руки, кожа, возраст, всё не так. Потом попыталась посмотреть иначе. Не «что запустила», а «что довезла». Это тело таскало сумки, рожало сына, стояло у плиты, бегало на работу, пережило развод, восемь зим, бессонницы, давление, одиночные праздники. Оно не было красивым по телевизору. Оно было её. Странно, что на это понадобился бассейн и синяя шапочка.
Сын позвонил вечером.
— Мам, как бассейн?
— Унижение с элементами водных процедур.
— Не понравилось?
— Купила абонемент на месяц.
— Ты же сказала унижение.
— У нас с ним отношения развиваются.
Сын засмеялся. Он давно так с ней не смеялся — без осторожности, без «мам, ты только не обижайся». Людмила положила трубку и подумала, что расскажет ему не всё. Не про зеркало. Не про бывшего мужа. Не про то, как страшно было снять халат. Некоторые победы слишком маленькие для отчёта и слишком большие для чужого одобрения.
На третьем занятии Максим снова назвал её девушкой. Она уже не огрызнулась, только показала кулак.
— Максим, не злоупотребляйте служебным положением.
— Как успехи?
— Вода пока побеждает, но я вцепилась в бортик.
Он дал ей доску, показал, как работать ногами. Людмила пыхтела, ворчала, но доплыла до середины дорожки. Не красиво. Не быстро. Зато сама. На обратном пути увидела своё отражение в окне: синяя шапочка, мокрое лицо, рот открыт от усилия. И вдруг эта женщина показалась ей не смешной. Живой.
Потом случилась неприятность. В раздевалке она услышала, как две молодые женщины у зеркала обсуждают кого-то из своих:
— Мама тоже хочет в бассейн, но стесняется. Говорит, старая уже.
— Да ладно, тут все ходят. Вон бабушки какие смелые.
Бабушки. Слово было обычное, не злое. Но Людмила почувствовала, как внутри опять что-то сжалось. Бабушки. Не женщины, не люди, не тела с историями, а отдельная порода, которой разрешают быть смелой, потому что с неё уже нечего взять. Она быстро оделась, дома весь вечер молчала, а утром решила не идти больше.
Зачем? Чтобы молодые умилялись? Чтобы тренер называл девушкой из жалости? Чтобы скакать в воде, когда бывший муж, наверное, живёт с женщиной на десять лет моложе и не натягивает на голову синий колпак?
Она пропустила одно занятие. Потом второе. На третий день позвонила женщина из группы, та самая с голосом завуча. Оказалось, её зовут Клара Степановна.
— Людмила, вы чего не ходите? Максим спрашивал.
— Дела.
— Какие у пенсионерки дела? Не врите старшим.
— Мы, кажется, ровесницы.
— Вот именно, я имею право.
Людмила хотела отшутиться, но Клара сказала вдруг тише:
— Я тоже бросала. Когда после операции пришла, думала: все видят шрам. А всем плевать, представляете? Обидно даже. Столько лет стеснялась, а зрителей не дали.
Людмила рассмеялась. Потом села на табуретку.
— Меня муж перед уходом назвал запущенной.
Клара помолчала.
— Мой называл королевой. Потом тоже ушёл. Слова не всегда про нас, Люда. Иногда мужик просто ищет красивую упаковку для своей подлости.
Это было грубовато, но попало туда, куда надо. Людмила вернулась в бассейн в следующий понедельник. Максим увидел её и поднял большой палец. Она сделала вид, что не заметила, но плечи расправились.
Через месяц абонемент закончился. Она пошла покупать новый и по дороге зашла в спортивный магазин. Чёрный купальник с юбочкой висел дома и был ещё годен. Но на стойке висел другой — тёмно-зелёный, с широкими бретелями, без юбочки. Не вызывающий, не молодёжный, просто красивый. Людмила потрогала ткань и сразу услышала в голове голос бывшего мужа: «Ну куда тебе такое». Голос был старый, но всё ещё наглый.
— Размер подсказать? — спросила продавщица.
— Подскажите.
В примерочной она стояла долго. Купальник ничего не прятал как следует. Живот был животом, руки руками, возраст возрастом. Зато цвет делал кожу теплее, глаза ярче, а спину почему-то прямее. Людмила повернулась боком. Втянула живот. Выдохнула. Живот вернулся на место. Она посмотрела на него строго.
— Ну что, будем жить вместе.
Продавщица за шторкой спросила:
— Вам подошло?
— Мне — да, — сказала Людмила. — Остальным не обязательно.
На следующем занятии Клара Степановна оценила купальник одним взглядом.
— Ого. Наша пошла в зелень.
— Не завидуйте.
— Поздно. Уже.
Максим сказал:
— Отлично выглядите.
Людмила прищурилась.
— Аккуратнее. Я теперь женщина в зелёном, могу и доплыть до вас с претензией.
Она вошла в воду. Шапочка опять села криво, очки запотели, на соседней дорожке розовая шапочка снова пошла своим крейсерским ходом. Ничего чудесного не произошло. Людмила не похудела, не стала русалкой, не простила бывшего мужа и не полюбила своё отражение навсегда. Но когда вода подняла её тело, она впервые за много лет не стала мысленно извиняться за место, которое занимает.
Плыла плохо. Дышала сбивчиво. Держалась за доску. И улыбалась так, будто никто не имел права отменить эту нелепую, мокрую, позднюю радость.
ТАКОЕ РАЗНОЕ ГОРЕ
На консультациях с родственниками участников СВО мы часто и много говорим о горе.
И если раньше в моём сознании горе было каким-то однобоко болезненным чувством, то чем больше я с этим чувством соприкасаюсь, тем больше оно приобретает оттенков.
Я видела женщин, которые буквально чернели от горя. Это была мать погибшего бойца. Мы встретились на следующий день после его похорон. Это был её любимый сын. И глаза её стали стеклянными, она, как мне казалось, совсем меня не видела. Это была фаза шока и оцепенения. Мать бойца по кругу пересказывала подробности какой-то незначительной по сравнению с её горем истории. Временами возвращаясь мыслями к гробу, в котором лежал её родной сын. На этом голос пропадал, слёзы подступали к глазам, и ком душил в горле. Я плакала вместе с ней. И это было самое чёрное и бездонное горе, которое я когда-либо встречала в жизни.
Я видела женщин, которые спрашивали, нормально ли разговаривать с фотографией погибшего сына, не сведёт ли это с ума. Внешне она ничем не отличалась от других. Но в её словах было слышно, как её лихорадит внутри. Как невыносима мысль о том, что случившееся не вернуть назад. И как в голове рождался миллион мыслей: а может, это не он, мало ли напутали? Может, надо было лучше и активнее отговаривать, в ногах валяться, чтобы не уходил туда? Может, надо поехать туда, за ленточку, убедиться лично, что нет никакой ошибки. Это фаза тоски и поиска.
Я видела женщин, которые ничего не чувствовали. Ну да, умер, да, похоронила. Но чувств нет никаких, в голове «белый шум». Работать сил нет, вставать с кровати тоже, да и смысла в жизни в целом. Это фаза пустоты. Кажется, что все планы уже не важны, строить новые – тоже странно, ведь любимого больше нет рядом. Мы тогда договорились о том, чтобы больше фокуса было на повседневных делах, без какой-то длинной перспективы. И с фокусом на восполнение сил и получение поддержки.
Я видела женщин, которые сквозь горе стали сильнее. Это была жена погибшего бойца. Молодая женщина, красивая, такая хрупкая внешне, оказалась очень крепкой внутри. Это была фаза реорганизации и восстановления. Да, по вечерам до сих пор тяжелее всего, иногда даже в ушах звучит голос погибшего мужа. Но двое детей и необходимость их растить давали сил вставать по утрам. И вот эта сильная хрупкая женщина стала больше, чем её горе. Она продолжает жить во имя погибшего воина. Работает, детей возит по разным секциям, за домом следит и даже огородик возделывает.
На каждом этапе проживания горя хорошо бы иметь доступ к поддержке. Это могут быть близкие люди, или психолог, или равный консультант. Главное — не оставаться наедине со своими переживаниями, обсуждать свою утрату с людьми. И тогда горе пройдёт все естественные этапы и уложится внутри шрамом, который останется навсегда. Но вокруг которого ткань зарубцуется, и дышать станет легче.
Помните, со временем не горе становится меньше. Это вы становитесь больше своего горя.
