Онлайн Психологи
21 февраля 2025
Здравствуй и прощай, или расставание по-Гештальтистски
Эта статья посвящена тем, кто переживает, или никак не решается пережить, болезненное расставание со сложными, болезненными отношениями. Которые уже давно нужно прекратить, и это «нужно» — уже не интроект, а самая настоящая потребность. Почему не с человеком, а с отношениями? Это не случайная описка. Это действительно так, ведь зачастую болезненные, неудовлетворительные отношения суть продукт, как раз, отсутствия в них настоящего контакта с реальным человеком. Несостоявшаяся встреча, которую уже пора заканчивать… Из-за истощения, страдать нет больше сил. А ведь расстаться с человеком, так с ним и не встретившись — слишком трудная задача. Незавершенный гештальт (gestalt), как ни крути.
Откуда берутся вообще такие ситуации? Есть очень сильная фрустрированная потребность, сильный голод: по теплу, по любви, принятию, признанию… И эта потребность должна быть насыщена в гораздо более раннем возрасте, но по каким-то причинам, этого не случилось. И потом всю жизнь человек ищет, рыщет… И тут появляется Объект, который вроде как «вызвался» ее удовлетворить. Впрочем, он сам об этом редко догадывается. Он, что называется, попал. И — все, он обречен стать объектом безумной любви, которая вообще-то, по большому счету, и не к нему вовсе. Далеко не к нему. Взрослый мужчина, к примеру, редко имеет сходство с матерью двухлетнего ребенка, согласитесь. Но зато далеко не редкость, когда пытаются такую подмену осуществить. Но я не об этом сейчас.
А о том, что рано или поздно, влюбленный не по адресу начинает догадываться, что так дальше жить нельзя. И что здесь не дадут. Но не так-то просто выйти из отношений, которые питают — пусть суррогатно, пусть недостаточно, и по качеству это больше похоже морковку для осла — но все же придают некий смысл, энергию… Грустно. Вот с появлением как раз этого чувства все и начинается! Да, вовсе не со злости: сколько ее ни аккумулируй, все равно не хватит, чтобы разорвать неудовлетворительные отношения. Проверено. Грусть — это первая ласточка, оповещающая о том, что что-то уходит, что-то утрачено навсегда. И именно готовность это переживание впустить в себя, встретиться с ним лицом к лицом, готовит почву для дальнейшего расставания. Всегда что-то уходит навсегда: каждый неповторимый миг жизни, каждая пора года, каждый этап взросления. И если чего-то недополучил, скажем, в безмятежном детстве, или в мятежной юности, — то и не доберешь уже. И не стоит искать вчерашний день. Итак…
Осознав, или начиная понимать, что это не совсем то, что нужно, начинается первый этап расставания — дифференциация: замечание разности, испарение иллюзий. Если обращаться к гештальт-парадигме, то на этом этапе происходит следующее: фигура начинает обретать фон. Но не тот фон, что был выбран одержимым сознанием на свое усмотрение и «приделанный в фотошопе», а реальный. Человек появляется — здрасьте вам! Во всей своей красе, как говорится. Именно на этой фазе все принцы лишаются престолов, кони белизны, красавицы неземной красоты, девы непорочности и тому подобное. И появляются простые бабы и мужики. О ужас!
Дальше, и так и эдак покрутив и примерив на себя, и на свою жизнь, реальный Объект, понимаем: «не то». Но расстаться по-прежнему сложно. Если не сказать тяжело. Предпринимаются судорожные попытки все же втиснуть Объект в нереальный фон ожиданий: подрезать, дорисовать, затушевать… Но энтузиазма хватает ненадолго, реальность берет свое. Забавно, но это фаза преконтакта (precontact), несмотря на, вроде как очевидный, постконтакт (postcontact). Преконтакт не только, и не столько, с реальным Человеком, как со своей истинной потребностью. Того ли хочется на самом деле? В этих отношениях ни разу не удовлетворится эта насущная потребность, а казалось, что это возможно. Хроническое чувство неудовлетворенности — тому доказательство. Такое разочарование, разоблачение переживет не каждая привязанность. Если с реальным Человеком хочется что-то строить дальше, то это начало нового витка. Если нет — придется прощаться.
Но не так-то просто с этой своей потребностью встретиться, не каждый готов мужественно посмотреть правде в лицо. Потому что это совсем не обрадует — это шокирует и точно переменит чуть ли не всю жизнь. Иными словами, только «избранные» переходят на следующую фазу — контакта (contacting) со своей потребностью. Той самой, которую таким (кривым) способом никак не удовлетворить, а вот избежать — как раз самое то. Такой вот «переход» редко обходится без помощи психотерапевта, особенно, если у страждущего уже накоплен большой опыт избегания, или прерывания контакта. Ну согласитесь: шутка ли на сороковом году жизни узнать, что смысл всей жизни не в поиске «той самой единственной», а в том, чтобы своей верностью доказать маме, что я лучше, чем папа — предатель. И что вот эта очередная девушка не подошла, потому что изначально пробовалась на совсем другую роль, чем было заявлено. Ну, как-то так. Или признать, что беременность не наступает только потому, что не хочется иметь с этим человеком ничего общего, несмотря на то, что он «идеальный отец и заботливый муж»…
Так вот, если же этот переход все же осуществлен и потребность выявлена — это еще не равно удовлетворена. И Объект, хоть и поблек изрядно, свою притягательность еще полностью не утратил. Ведь было что-то ценное в этих отношениях, что-то уникальное и неповторимое, а главное — приведшее в эту точку нового понимания своей жизни. Так начинается фаза пост-контакта в отношениях, который накладывается на фазу фулл-контакта (full contact) с потребностью. Такое вот наложение двух кривых. А что делать: это оказываются два отдельных процесса, которые наслаиваются один на другой. Фулл-контакт с истинной потребностью (удовлетворение) описать невозможно: сколько же разных потребностей может стоять за приверженностью неудовлетворительным отношениям! А вот пост-контакту необходимо уделить максимум внимания…
Хотя бы потому, что качественно пройденная фаза пост-контакта станет кирпичиком в построении нового опыта. И именно ассимиляция опыта является залогом избавления от повторяющихся подобных ситуаций в жизни. Вот тут-то как раз и начинается прощание по-настоящему, и это ой как непросто. Причем, как вы уже поняли, не столько с Человеком, как со своими позитивными проекциями. Несмотря на то, что решение расстаться принято и нет желания что-то продолжать или «начинать сначала», чувства печали не избежать. Расставаться больно. И это следует принять как данность. И чем больше вбухано в Объект ожиданий — тем больней. Отмирает часть личности, делегированная Другому, а это всегда болезненно.
Пост-контакт я бы тоже разделила на две части. В самом начале сепарации, когда еще очень больно и грустно, работа горя только начинается. А это всегда: слезы, сопли, ярость, обида, сожаление и прочие аффекты. И их важно отреагировать. Времени и сил на это лучше не жалеть, а позволить себе пострадать в удовольствие, что называется. Неплохо бы вступить, или хотя бы попытаться, в реальный диалог с Человеком: что-то высказать, что-то выслушать… Также на этом этапе «отпускания» возможны колебания в обратную сторону — всевозможные «камбэки» типа: а может быть..? Нет, не может. Но в этом же нужно убедиться! Кроме того, боль бывает такой сильной, что тянет снова принять иллюзию, как наркотик… Но и это все проходит. Проживание боли утраты имеет волновую природу: то накатит, то отпустит. И этого не нужно бояться или пытаться проскочить: со временем волны становятся слабее и постепенно стихают. И как только такая динамика наметилась, рекомендуется, по возможности, убрать все дразнящие факторы, как то: вещи, фотографии, посещение мест, с которыми связаны воспоминания… Ну, это скорей рекомендация, чем обязательное условие.
И вот, наконец, когда острая фаза горевания прожита, наступает этап интеграции. Постепенно собирается воедино вся картинка, становится доступен весь спектр чувств: от злости и отвращения до нежности и благодарности. Самое важное здесь — это ничего не упустить, ассимилировать все переживания как некий собственный опыт. Присвоить себе как часть идентичности. Боль на этом этапе притупляется, и на смену приходит тихая грусть. Здесь происходит окончательный выход из конфлюэнции (confluence), или слияния с некой прекрасной идеей, мечтой, которая должна была воплотиться с участием этого Человека (Объекта). И если начало этого процесса сопровождается гневом и болью, то окончание маркируется тихими слезами, светлой печалью. Возвращается энергия, она прибывает какими-то нереальными порциями — еще бы, сколько ее было упаковано в фигуру ложной потребности! Ветер перемен доносит запах свободы и возможностей. Появляется возбуждение — где-то вдалеке, едва ощутимо, начинает зарождаться новый цикл…
Подростки манипулируют:
1. Когда до этого ими тоже кто-то манипулировал, и они считают это нормальным поведением.
2. Когда они не верят, что могут договориться и получить то, что хотят. Или вообще не умеют договариваться.
3. Когда они привыкли относиться к людям как объектам, которые должны выполнять свои функции.
Как не поддаваться?
— понимать, что манипулятор всегда давит на какие-то ваши чувства: чаще всего на стыд, вину, страх или жалость. Определите, на какое именно чувство он давит и озвучьте это: «ты хочешь меня напугать, ты делаешь меня виноватым» и т.д. Чтобы он понимал, что эта «кнопка» не работает.
— манипулятор не дает вам времени на размышления, требуя чтобы вы приняли решение прямо сейчас. Отвечаете: «мне надо подумать». Время позволит вам собраться с мыслями и обдумать ответ.
— манипулятор скрывает то, что он хочет получить, выбирая обходные манёвры, прикрывая одно другим. Вскрывайте и озвучиваете его истинные мотивы, учите договариваться, вместо того, чтобы мотать вам нервы и заставлять вас сделать то, что вы по каким-то причинам не хотите делать. Например, «ты хочешь делать только то, что ты хочешь, но к сожалению, это невозможно. Ещё есть другие обстоятельства, которые ты должен учесть».
—А Васины родители разрешают ему играть на компьютере сколько угодно!
— Но ты не их сын, а наш, а в нашей семье есть свои правила, которым все следуют.
— А я тогда вообще не приду домой!
— Это твой дом, и мы тебя здесь всегда ждём.
Ребёнок перестаёт пользоваться манипуляциями, когда убеждается:
— что они не работают;
— когда у него появляются способность и умение договариваться, вместо того чтобы прогибать окружающих;
— когда он переживает опыт того, что договорённости приводят к какому-то важному для него результату.
И это не означает что мы должны ему дать ровно то, что ему нужно. Но пример того, как можно с нами договориться, (как модель поведения) должно исходить от нас взрослых. Договорённости — не использование других как объекты, а уважение и диалог.
И ещё важно сказать детям, что манипулятор всегда проигрывает. Он может выиграть в моменте: кого-то убедить, прогнуть или ввести в замешательство. Но из-за того, что у нас всегда есть неприятные ощущения использованности после применения манипуляции, то манипулятор всегда в итоге проигрывает, потому что в следующий раз мы ещё меньше хотим идти ему навстречу или вообще не захотим иметь с ним никакого дела.
ПИЩЕВОЕ НАСИЛИЕ
«Мама всегда впихивала в меня еду. Я уже не хочу, отворачиваюсь, кручу головой, реву, а она пихает и пихает.... Я срыгиваю. Мама злится, и снова продолжает кормить, пока не закончиться еда...».
«Помню, как мама вылила мне тарелку с остывшим супом на голову. Как потом выпутывала лапшу, кусочки картошки и другие ингредиенты из волос. Было обидно и страшно...»
«Частенько сидела по часу за столом. Бабушка и мама не выпускали меня из-за стола пока все не съем....».
Знаете, как это называется? Насилие едой или покруче - пищевой фашизм!
Сюда также можно отнести более мягкие способы «ложечка за маму, ложечка за папа.... за бабу Фросю», кормление детей перед телевизором, чтение сказок и применение других отвлекающих маневров.
Многие люди с нарушениями пищевого поведения в детстве прошли через пищевое насилие в семьях, в гостях у бабушек, в детских садах.
Девиз — «НАКОРМИТЬ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!» Когда ребенок накормлен, не важно каким способом, взрослым спокойно. Они хорошие родители...
Живём во времена пищевого изобилия. От голода никто не умирает. Еды море. А программы работают все те же. Хорошие родители ради собственного спокойствия насилуют едой детей по сей день.
В воскресенье отдыхали с друзьями на природе. И были там малознакомая пара с маленькой девочкой лет 4-х. Мама с приличным лишним весом в злости пихала в дочку еду. Я смотрела на весь этот ужас с щемящим сердцем. Так и подрывало вырвать ложку из рук и защитить ребенка. Моя младшая дочка прижалась ко мне и на ухо зашептала: «Детей нельзя заставлять есть...»
Последствия пищевого насилия страшны! Ребенок постепенно «теряет» связь с собственным телом. Он не слышит его сигналов, и как следствие не откликается вовремя на потребности, нередко переедает, страдает рпп и часто имеет лишний вес.
Но самое главное, проживая такой негативный опыт, он приобретает глубинные убеждения, которых сам не осознает:
Я слаб
Я ничего не стою
Я бессилен
Я не важен, не значим
Эти ключевые представления о себе определяют его дальнейшую судьбу и приводят к депрессии, тревожным расстройствам, расстройствам личности.
А вас заставляли есть помимо вашего желания? А вы своих детей кормите насильно?
НУ ВЫ ЖЕ ВИДИТЕ, КАК Я НЕСЧАСТНА, УТЕШЬТЕ МЕНЯ СКОРЕЕ!
Молодая, худенькая женщина плакала, держа на руках младенца. Это было много лет назад, но я ее запомнила. Я тогда только начинала работать и, конечно, каждый яркий случай запоминался много лучше, чем сейчас.
Смешно прозвучит из уст психолога, но я как-то не очень умею утешать. Да и ее слезы не были похожи на истероидный запрос: ну вы же видите, как я несчастна, утешьте меня скорее!
«Может быть, ей просто негде поплакать?» — думала я и по привычке, оставшейся от научной работы, строила гипотезы:
— ребенок на ее руках неизлечимо болен,
— семейная ссора, особенно тяжело переживаемая кормящей матерью,
— послеродовая депрессия…
История Ларисы оказалась простой и щемящей.
Вышла замуж по молодой и задорной любви, на третьем курсе технического института, сразу легко родила сына Ваню, радостно играла в него, как в куклу, сама в охотку шила младенческие обновки (перестройка, в магазинах ничего не было), мать и муж помогали, но она и сама справлялась. Когда почти сразу после родов забеременела еще раз («А как же говорят, что, пока кормят, не беременеют?» — несколько растерянно спросил муж), вопросов не возникало — все равно она изначально хотела не одного ребенка. Родила второго мальчика, назвала Семеном. Стало еще веселее: малютки строили невероятно забавные отношения между собой, наблюдать за этим можно было бесконечно. Они много смеялись, гуляли, ходили в походы — муж подхватывал одного ребенка, она — другого, друзья помогали управляться с вещами. Да и много ли в перестройку было вещей? Переноски для малышей она сшила из старых своих и мужниных джинсов, пристрочив к ним ремни из корсажной ленты. Впереди, из задних карманов, торчали бутылочка, соска, самодельная погремушка.
Муж хватался за любые работы. В перестройку встали все основные питерские заводы и найти инженерную работу было практически невозможно. Она раздумывала — закончить институт или, отдав детей в сад, тоже пойти работать, чтобы денег стало хоть чуть-чуть побольше? В это время вдовая мама Ларисы, насмотревшись на семейное счастье дочери, вдруг решила, что и ей еще не поздно ухватить свой кусок, воссоединилась с бывшим одноклассником и уехала с ним фермерствовать в Рязанскую область.
А Лариса опять забеременела. Очень хотелось дочку. Муж сказал: мне кажется, хватит, но вообще — как ты решишь. Она решила рожать. Дети — это так здорово! Но беременность оказалась тяжелой, роды — не очень удачными и закончились срочным кесаревым сечением.
Бабушка забрала к себе на ферму старшего Ваню. Он сразу стал с непривычки тосковать по брату и матери и болеть, один раз даже вызывали скорую. Она ехала по осенним дорогам перестроечной России четыре с половиной часа. После этого случая Лариса попросила привезти Ваню назад. Мать осталась со скотиной, а ее сожитель привез мальчика на машине. Братья обнялись и почти сутки объятий не размыкали.
Много забот свалилось на мужа, он начал сначала ворчать, а потом и возмущаться: мы так не договаривались! Я работаю, мне нужно высыпаться, нормально есть и вообще как-то жить за пределами всех этих горшков и пеленок. Бледная как тень, шатающаяся от слабости Лариса старалась побольше взять на себя, но у нее плохо получалось. Пропало молоко, на дешевых смесях (на дорогие не хватало денег) у дочки Кати стало пучить животик, она вообще перестала спать.
Муж сказал: знаешь, мне это как-то все надоело. Ты стала какая-то неженственная, истеричная, меня вообще не замечаешь. Наверное, ты меня разлюбила. Мне с тобой тяжело и неинтересно. Наверное, я тебя тоже разлюбил. А зачем же жить без любви? Пойду-ка я отсюда.
И ушел. И стал жить с какой-то женщиной. Надо думать, опять весело и интересно. И исправно платил алименты со своей небольшой «белой» зарплаты. Иногда заходил «в гости» и приносил мальчикам по шоколадке или по дешевой пластмассовой машинке. А Лариса осталась с детьми в родительской трехкомнатной хрущевке. Ване — 4,5 года, Семену — 3,5, Кате — 8 месяцев.
— …Профессии у меня нет, институт не закончен, да и кому сейчас нужны инженеры?! Просто устроиться на работу в какой-нибудь магазин или ларек? Но куда деть Катю и кто возьмет на работу женщину с тремя маленькими детьми? Можете меня осуждать, но однажды я даже подумывала о том, чтобы сдать Катю в дом малютки. Потом, правда, поняла, что не смогу.
— Ресурсы, — подумав, сказала я. — Все, что есть. Перечисляйте.
— Ничего нет, — снова заплакала было Лариса, но теперь уже я протестующе махнула рукой:
— Хватит! Не вешайте мне лапшу на уши. Думайте и говорите. В вашей ситуации придется использовать абсолютно все. Без малейших исключений.
Общие друзья все дружно заклеймили ушедшего мужа, но и от многодетной Ларисы шарахнулись: у человека, конечно, горе, жизнь рухнула, но чем тут поможешь? Мужа не вернешь, детей себе не возьмешь. А на стороне Лариса вообще стесняется говорить, что ее муж бросил с тремя детьми: стыдно.
— Люди боятся чужих несчастий не только из собственной недоброты, суеверия и прочего, но и из того, что обычно не знают, как и чем конкретно помочь. А им не говорят — традиций-то считай не осталось. Впрочем, у вас и несчастий-то никаких нет, так — трудности жизни. (Имея дело с родителями в том числе и больных детей, я уже знала: диагнозы, определения часто в корне меняют ситуацию.)
— Трудности? — Лариса подняла опущенную голову.
— Ну разумеется. Все живы-здоровы. Давайте список друзей и хороших приятелей.
Список получился оптимистично длинный.
— У каждого запросите по полдня раз в две недели, — сказала я. — Они согласятся, им даже интересно будет. Потенциальные пары могут приходить и сидеть с детьми вместе — пусть тренируются. Но детей надо будет выдрессировать, чтобы оставались с чужими...
— Они у меня общительные и неизбалованные, если мальчиков не разлучать, они будут…
— Ну вот и славно. Поехали дальше.
Еще из ресурсов нашлись очень старая и почти слепая прабабушка — мама покойного отца Ларисы, некое пособие, которое полумертвое государство все же платило на трех детей, алименты, продукты, которые иногда присылала бабушка-фермерша, какие-то немцы из Гамбурга, приславшие в борющуюся за демократию Россию посылку с колбасой и постельным бельем (посылку притащил Ларисе сосед, сидящий на этой самой немецкой благотворительности), одна комната в трехкомнатной квартире, которую можно сдать чистоплотной студентке за гроши и услуги, и умение самой Ларисы сноровисто шить и вышивать симпатичные вещи для детей.
— За месяц задействовать все перечисленное и прийти ко мне с отчетом, — велела я.
Лариса довольно бодро подхватила сомлевшую Катю и уже почти ушла, но на пороге обернулась:
— А что мне сыновьям-то сказать?
— Да что хотите, лишь бы правду, — отмахнулась я.
===================================
Через месяц Лариса уже не плакала, а улыбалась.
— Самый ценный ресурс оказался знаете какой?
— Какой же?
— Моя бабушка.
— Неужели слепая смогла с детьми сидеть? Не опасно?
— Нет, конечно. Она мне спокойно так рассказала, как после войны у них в деревне каждая вторая женщина осталась в таком же положении, как я. Причем без водопровода, без газа и почти без продуктов в магазине. У нее самой пятеро детей было. Мой папа — младший, ему в июне 1941-го два года исполнилось.
— Угу, это ресурс, причем надолго, — согласилась я.
— Подруги и даже друзья охотно остаются с детьми, — сказала Лариса. — Некоторые даже чаще готовы, но я отказываюсь. У двух родители готовы мальчиков раз в месяц с ночевкой брать — они их любят и типа во внуков поиграть. Это как?
— Раз в месяц? Пока нормально. Вы хоть с Катей спокойно позанимаетесь. Немцам ответное благодарственное письмо написали? Фотку с детьми вложили?
— Конечно! От них уже даже посылка с молочной смесью и детскими вещами пришла. Всё на вырост и такое хорошенькое! И еще одна идет — от их соседей, у которых у самих двое детей. Они, по-моему, очень обрадовались, что им ответил живой настоящий человек. Пишут, что все, кто посылал посылки в Россию, вкладывали свой адрес, и только двое ответили: я и еще старичок-инвалид какой-то, чуть ли не участник войны.
Сшитые Ларисой на пробу вещи согласилась продавать на рынке небольшая артель, у которой там были торговые точки. Деньги небольшие, но сказали, что если вышивать по их уже готовым вязаным изделиям, то будет больше.
Студентка, которой Лариса сдала маленькую комнатку, мальчиков побаивается, зато хорошо ладит с Катей и иногда сама просит разрешить с ней поиграть, чтобы сделать перерыв в занятиях.
— Вы должны восстановиться и заочно закончить институт, — сказала я.
— Это еще зачем? — вскинулась Лариса. — Кому эти инженеры…
— Это сейчас, — сказала я. — Но не всегда же мы будем сидеть в такой заднице. Понадобятся еще и инженеры. К тому же вам надо куда-то идти. Вы же понимаете зачем?
— Зачем?
— Вам вести за собой троих. Много лет. Как бы ни сложилось.
Лариса довольно долго молчала, потом сказала:
— Об этом я не подумала.
Когда она уходила, я спросила:
— А мальчикам-то вы что сказали?
— Я сказала, как меня бабушка научила: у нас всего мало, зато нас самих много. В этом наша сила.
====================================
— Мама сейчас ведущим инженером работает, — улыбнулся Иван. — Живет уже пять лет с хорошим человеком, но замуж чего-то опасается, хотя Семка с Катей ее уговаривают. Я-то считаю, что ей виднее. Три года назад ездил в Гамбург на стажировку и там познакомился с Генрихом и Вальтером, в шикарных вещах которых мы с братом проходили все детство. Я им так благодарен. И не только за фирменную одежку — благодаря этой истории я стал учить немецкий язык, а теперь мне это пригодилось. Английский-то сейчас многие знают, а вот немецкий… И мы с ними так классно за пивом посидели! Отличные ребята, никогда в Питере не были. Я их, конечно, пригласил.
— А ваш отец так больше и не появлялся?
— Почему же. Мы уже подростками были — что-то у него там в жизни не заладилось, явился: я хочу восстановить отношения с детьми. Принес матери цветы, нам по телефону дорогому, Кате Барби какую-то. А она у нас пацанка — с двумя-то старшими братьями, в куклы не играет. Я тоже телефон ему сразу вернул: от предателей ничего не надо. А Семка у нас жук: и телефон взял, и у матери прощения попросил, в общем, весь в шоколаде. Но отца ненадолго хватило, опять куда-то делся. Хотя вот с рождением внучки поздравил — то ли меня, то ли мать, то ли себя, — Иван с любовью взглянул на играющую на ковре толстенькую девочку. — Так что же нам делать-то с ее истериками? Наша мать не знает, говорит, что мы у нее не истерили никогда, а эту, дескать, избаловали.
— Что ж, сейчас будем разбираться, — вздохнула я.
