Онлайн Психологи
15 января 2026
Самоценность в отношениях: невидимый фундамент
Мы часто ищем рецепты счастливых отношений, говорим о любви и взаимопонимании. Но забываем спросить себя: кто тот человек, который вступает в эти отношения? Не как «половинка», а как целое, со своим внутренним миром и самоценностью.
Самоценность — это не гордыня. Это глубокое внутреннее знание, что ты имеешь право быть. Без условий. Это фундамент, который не шатается от критики или недостатка внимания.
И вот парадокс: если этого фундамента нет, отношения превращаются в стройплощадку по его восполнению. Мы приходим к другому не из избытка, а из пустоты.
Когда я не чувствую своей ценности внутри, я требую, чтобы меня «ценили» извне. Каждое слово партнера становится подтверждением или отрицанием моей значимости. Похвала дает опору, критика разрушает. Партнер превращается в судью, а потом — в тирана, ведь он не может нести ответственность за мою внутреннюю устойчивость.
Затем — вопрос границ. Тот, кто ощущает свою самоценность, может сказать «нет». Не из вредности, а из уважения к своим чувствам. Тот же, кто внутри чувствует себя «недостаточным», будет сливаться. Готов на все, лишь бы не отвергли. В таких отношениях исчезает личность, остается только удобная функция. А где нет личности, там нет и настоящей близости — только зависимость.
Еще один момент — ответственность за чувства. Фразы «ты меня злишь» — это язык человека, который отдает другому контроль над своим миром. Самоценность позволяет сказать: «Твой поступок задел меня, но это моя реакция, мои чувства. Я могу их прожить и понять». Это основа для диалога вместо битвы.
Возможно, главное — это способность быть в целостности. Если отношения — единственный способ почувствовать, что я существую, то расставание равносильно смерти. Это рождает болезненную привязанность. Самоценность дает опору, чтобы сказать: «Мне больно, но я остаюсь собой. Я не исчезаю».
Откуда это берется? Часто из детства, где любовь давали условно: «Будешь хорошим — будем любить». И человек усваивает: чтобы быть ценным, нужно постоянно доказывать. Этот марафон за одобрение мы потом несем в отношения.
Что делать? Работать. Не с отношениями в первую очередь, а с собой. Учиться замечать в себе не только функции («я хороший партнер»), а просто бытие. Право занимать место в мире. Право на ошибку. Право выбирать то, что важно для тебя.
Это не быстрый путь. Это про то, чтобы в повседневной жизни начать относиться к себе не как к проекту для улучшения, а как к живому существу, которое уже имеет право быть.
Тогда и отношения меняются. Они перестают быть костылем. Становятся местом встречи двух целостных миров. Где можно быть уязвимым, не боясь развалиться. Где конфликт — не угроза, а повод понять друг друга. Где любовь — свободный дар, а не сделка.
В конечном счете, самоценность — это дар самому себе, который становится главным подарком тем, кого мы любим. Потому что только целый человек может любить по-настоящему — не из голода, а из щедрости.
Детоцентризм
Как дети украли нашу взрослую жизнь и что с этим делать
Посвящается людям, которые разбираются в пупсиках, цитируют серии «Маши и медведя» и коротают выходные на детских площадках.
Выхожу с блокбастера про снежинку, с кукольного спектакля. Пока стою в очереди в гардероб, краем уха слышу разговор: «У нас завтра еще игровой английский и приключения на батуте. Да, аниматор будет в костюме Фиксика! Давайте с нами». Поворачиваю голову. Людям, которые завтра собрались прыгать с фиксиком, по сорок лет.
Неужели у них не было других дел, кроме как взлетать под кретинскую музыку с поролоновым парнем? Им не хотелось посмотреть взрослое кино, послушать джаз, выпить с друзьями? Мне вот хотелось бы, но я тоже топчусь в фойе кукольного театра, а за штанину меня дергает ребенок: «Ну, что – теперь по мороженому?».
Может, с нами всеми что-то не так? Может, положа руку на лоб, пора признаться: у нас развился детоцентризм?
Детоцентризм - подчинение интересов всей семьи ребенку - очередная опасность для ответственных родителей. Смещенный в сторону ребенка семейный центр тяжести заставляет родителей забыть о своих скромных проблемах и сосредоточиться на нуждах самого юного члена команды. Отказываться от своего досуга, от важных для себя покупок, от общения, только бы угодить ребенку: купить игрушечный вертолет, сгонять в аквапарк и вырезать весь вечер детали для аппликации «зайка в лесу». Все для фронта, в общем.
Противники «проклятого детоцентризма» на форумах грозят, что современные дети вырастут избалованными: махровыми эгоистами. То ли дело - раньше, когда мы были маленькие: родители не таскались с нами, как с писаной торбой: мы сами, не капризничая, готовили себе обед, сами ходили в школу и в выходной сами решали, в какой кружок пойти: авиамоделирования или в кружок друзей во дворе - они там как раз драку затеяли. Приводятся в пример совсем странные вещи: раньше ребенок знал свое место, перебивать взрослых не смел, на праздниках сидел за отдельным столом - и в целом не наглел, как сегодняшние парни в костюмах спайдерменов. А летом - его вообще в лагерь на три смены отправил и все. Вот, мол, было лучше! Самостоятельность и скромность в одном пакете, то есть ребенке.
В целом это риторика подозрительная. Что значит «пикнуть не смел»? На черта ему это качество сегодня? Ведь сейчас мир другой, не такой, какой помнится по 83 году. И главное изменение состоит не в возросшем количестве смешариков, игрушек и развивающих кружков, а в подходе. Мы стремимся видеть в девочке в ползунках отдельную личность, интересоваться ее самочувствием и мнением, дать ей право на истерику, на хныканье, даже если вы пришли на парад, и сейчас будет вынос флага. Пусть с самого младенчества дети чувствуют себя услышанными и уважаемыми. Во главе угла не воспитание, а человек.
Но значит ли это, что младенец теперь будет управлять жизнью взрослых? Отнюдь. Ребенок сам не очень готов управлять хоть чем-то, кроме игрушечной машинки. Это известно по опыту: сначала он хочет на качельки, по пути затевает драку, а потом начинает бросаться грязью. И если вы считаете, что это хороший план на выходные - то вы, во-первых, папа, а во-вторых, не выспались.
После посещения психологических семинаров и чтения родительской литературы я поняла, что специалисты говорят примерно об одном и том же. Главный фокус такой: папа с мамой должны быть эмоционально доступны для ребят с качелек, прислушиваться к ним и разрешать выражать свои эмоции. Но сохранять во-первых, семейную иерархию, во-вторых, личные границы. Вот, попробуйте на досуге: «Да, Вениамин! Да, я вижу, тебе горько и обидно. Ты очень-очень хотел рвать мой справочник по металлургии. Но я не могу позволить тебе этого. Сори!», «Да, Катя, мы зайдем попрыгать на батуте. Я могу выделить полчаса на это мероприятие, видя, что тебе это важно. Но потом мы отправимся в музей: там выставка, которой я дико интересуюсь».
Кстати, на одном из семинаров была мама, которая неделю не выходила из дома: ее сын протестовал против прогулок - так и не разобрать, то ли детоцентризм, то ли мазохизм. В отсутствии чуткости к ребенку ее точно не упрекнешь, а вот в отсутствии личных границ и понимании, кто в доме хозяин, пожалуй, можно.
Правило: «Я тебя слышу, но мы отсюда уходим, мне жаль!» - очень хорошее и верное средство от детоцентризма. Применяйте его, когда толпа аниматоров вокруг начинает сгущаться, да и во всех других случаях, когда вам становится неуютно.
Мы часто складываем ответственность на детей, а они к ней не готовы, особенно после двух потасовок и трех кусков торта. Если родитель не вполне уверен в себе, то что тогда делать малышу, который ведет внутренние беседы с плюшевым пони?
Да, мы все очень хотим радовать своих детей («Ну, хорошо, возьми еще одну конфету») и избежать лишних конфликтов («Куплю, только выключи ультразвук»). Но в итоге мы не только теряем ведущую роль в семье, но и оказываем плохую услугу ребенку: от него начинает зависеть слишком многое, а это тяжелая ноша.
Если папа не рассказывает тебе, как устроен мир, а по всякому поводу задает вопросы - повод для тревоги. Пусть малыш выступает в острых вопросах - вроде выбора цвета своих варежек и количества лавровых листочков в супе. Но у трехлетки нельзя робко интересоваться: «Можно папа не будет в десятый раз исполнять танец снеговика?». Мы не интересуемся, мы информируем: «Теперь папа больше не снеговик. Кстати, где моя газета?». И все - пусть плачет, мы успокоим. Но сначала нужно для себя решить: снеговик я или нет, тварь дрожащая или право имею? Если все понятно с собой, то и в отношениях с карапузом все как-то проясняется.
Не факт, что это окажется легким делом. Мы, современные мамы и папы, постоянно невротично сомневаемся в себе, мы ищем новую информацию, чтобы убедиться, что все делаем правильно, и опять погружаемся в панику и беспомощность. Хотя бы потому, что статьи не принято писать на животрепещущую тему: «Все хорошо. Вы все делаете верно. Омммм!»
Все кругом непонятное. Гулять или нет? Суп или каша? Мультик или вред? Балет или хоккей? Няня или бабушка? Красный или синий? Стоп… Спокойствие. Омммм. Эта колымага без водителя не поедет. А водитель - это вы. Так что держите руль и поехали…. «Нет, Машенька, мы более не пляшем в золотых платьях. Мне жаль….».
Синдром последней черешни
Когда я родилась 35 лет назад в предперестроечном Советском Союзе, маму пришла навестить в роддоме её тётка Ольга Павловна, по тем временам небывалая модница и красавица. Бездетная. Она принесла маме гостинец — кулёк спелой черешни.
— Можно-можно, пока молоко не пришло, — дружелюбно сказала медсестра.
Мама, крошечная, юная, только что родившая и страшно голодная, принялась уплетать черешню, а тётка вдруг с глубокой грустью произнесла:
— Ешь, детка, ешь, в каком-то смысле это твоя последняя черешня.
— Да ладно, тётушка, откормлю и снова можно будет, — весело ответила мама.
— Дело не в этом. Теперь ты мать. Каждый вкусный кусок, который у тебя есть, будет уже не совсем твой. Ты захочешь всегда пихнуть его ребёнку.
Мама рассказала мне эту историю только однажды, когда я сама была беременна старшей дочкой. Теперь я вспоминаю её каждый раз, когда в Москве появляется черешня. Сколько себя помню, мама всегда несла мне первые ягоды, даже если везти далеко, даже если это её кто-то угостил. Со всех вечеринок и банкетов приносила мне в салфетке всё, что могла унести: конфету, пирожок, дефицитный персик, интересную мармеладку, кофейную жвачку.
— Кусок в горло не лезет, — объясняла мама. — Я тут осетрину ем, а как же вы с Машей? А как вам было бы вкусно, если бы вы тоже ели…
Мама покупала мне книжки, которых не было у неё в детстве. Тащила меня с собой на выставку, чтобы я, четырёхлетняя, тоже могла увидеть Кандинского и Шагала. Брала меня с собой на море, плевать, что уже ноябрь и место в купе всего одно. Будила меня ночью, чтобы показать огромные южные звёзды.
У нас в семье это назвали «синдром последней черешни». Он прекрасен и ужасен. Прекрасен потому, что он позволяет растить самых счастливых детей на свете (как мы с сестрой), и ещё он связан с таким острым чувством любви, что кажется, сердце сейчас разорвётся. А ужасен потому, что твоя, по-настоящему твоя черешня, действительно, осталась в далёком прошлом, и твоё сердце всегда не на месте. Ты боишься недодать, недодарить, не разделить какое-нибудь удовольствие с ребёнком.
Обожаю мамину тётку, которая и после той черешни приезжала в гости и привозила два кулька чего угодно — мне и маме. «У ребёнка должна быть здоровая мать», — приговаривала она, следя, чтобы мама не запихала мне в рот угощения из своего кулька, подливая ей какао, отправляя на концерт, отпуская куда угодно, развеяться и побыть себе хозяйкой.
Не знаю, страдала ли тётка от своей бездетности, но она была права, как ни одна мать: у каждой мамы независимо ни от чего должна всегда оставаться в жизни радость, которую она со спокойной душой ни с кем не делит. Спокойно наслаждается чем угодно, понимая, что у детей точно всё есть — или будет, когда придёт пора.
Каждая мама с синдромом последней черешни должна хотя бы раз в году купить себе мороженое и съесть его, не вспоминая о ребёнке. Поехать в отпуск без детей — и без угрызений совести. Погулять по парку и прокатиться на карусели, потому что ей этого сейчас захотелось, а не за компанию и не ради детей.
У ребёнка должна быть здоровая мать…
Когда речь заходит о постановке целей, один из вариантов ошибок, которые мы совершаем, это то, что мы ставим цели не для реального себя, а для какого-то потенциального себя, которым мы когда-то можем стать. То есть мы не учитываем реальную историю, мы не учитываем свои результаты на сейчас, мы фантазируем, что цель должна быть на вырост, я хочу в лучшую жизнь, и поэтому я ставлю цель для какого-то другого человека, который будет показывать лучший результат.
В спорте есть такое понятие как personal best. Это лучший результат, который показывает спортсмен, когда сходятся все условия в одной точке: оптимальная форма, идеальное состояние, хорошие условия. Еще у спортсмена есть season best, то есть это тот результат, который он показывает лучшим в сезоне. Он хуже личного результата, но в целом тоже высокий. А есть средний рабочий результат, который человек будет показывать на каждой тренировке.
Когда мы ставим цели, очень часто мы фантазируем про свой personal best. То есть мы ставим цель для какой-то потенциальной версии себя, которая не факт, что вообще существует. Она существует в наших фантазиях, но очень часто это не тот человек, кем я есть сегодня.
Если при планировании указать на это, то люди очень часто испытывают боль, потому что им кажется, что если убрать потенциальную версию себя, у них заберут будущее, у них заберут надежду, и вообще жизнь – тлен и зачем тогда жить, если не в этой идеальной картинке. Поэтому мы всегда говорим, что завтра я сделаю по-другому.
Я завтра всегда лучше, чем я сегодня.
Хотя если я сегодня не показываю стабильно свой рабочий результат, то откуда завтра взяться моему personal best?
Поэтому очень важно видеть разницу между потенциальной версией и реальной версией нас. То есть какая на сейчас у меня есть ситуация с любыми моими показателями: какая у меня сейчас есть скорость, рабочий вес, способность делать задачи, слабые и сильные стороны.
Без соотнесения себя реального со своими целями мы не сможем никуда продвинуться.
Есть такая фантазия, что если я поставлю цель для лучшей версии себя, я к ней обязательно приду. Но только если в спорте мы понимаем, что разница между мной, который берет 20 кг, и мной, который берет 100 кг, не может быть преодолена за несколько месяцев, то когда мы говорим про волевые усилия, почему-то кажется, что это реально. Хотя психика меняется крайне инертно и крайне медленно.
Одна из основных задач у мозга – это экономия энергии. Поэтому любые изменения – это такой же процесс наращивания мышц. Это тоже очень медленное приращение.
В нашем организме есть два важных процесса. Гомеостаз – это поддержание внутреннего постоянства системы и стабильности внутренних параметров. И аллостаз – это способность организма стабилизировать внутреннее состояние через реакцию на изменения во внешней окружающей среде. То есть это динамический процесс, где система адаптируется, чтобы достичь нового равновесия в ответ на изменения.
Любое новое поведение переживается внутри как напряжение, потому что нарушается предсказательная модель, новое поведение требует мониторинга, большей адаптации, большого числа энергии для приспособления к этой новой конфигурации. После этого у нас возрастает так называемая аллостатическая нагрузка. Это по сути наша емкость на изменения. И чем больше стресса от изменения среды, тем выше эта нагрузка, тем больше вероятность срыва.
Если изменений слишком много, если нагрузка превышает нашу емкость и наши возможности адаптации, то мозг и психика откатываются к старым паттернам. Поэтому резко и кардинально измениться невозможно. Как бы мы про это не фантазировали. Изменения нашей психики и поведения – это такой же длительный процесс как похудение или наращивание мышц.
Если речь идет о типичных пожеланиях на Новый год, то это «с понедельника я пойду в спортзал, брошу пить/курить, и займусь наконец-то английским». И это классический вариант ничего не сделать и ничего не изменить. В таких условиях ни одна новая модель не успевает стабилизироваться и адаптироваться, зафиксировать какое-то поведение, внести его в процедурную память и сделать его частью новой идентичности. И по сути, наш мозг, как волк в старой электронной игре, пытается удержать падающие яйца, но они валятся и по итогу все заканчивается проигрышем.
При большой нагрузке и разнонаправленных изменениях система может войти в режим шатдауна и отключиться, и человек не понимает, почему он две недели ходил, все делал, все получалось, а потом раз, и он не может и не хочет вставать, а только ест и смотрит сериал.
Если мы хотим менять свое поведение, оно должно формироваться крайне постепенно, очень маленьким приращением, желательно последовательно, а не параллельно, потому что каждый параллельный новый процесс будет забирать все больше и больше внутренних сил. Потому что мультизадачности не существует, а постоянное переключение между задачами стоит внутренней системе очень дорого.
Идея прийти к идеальной версии себя за короткое время крайне нереалистична, потому что это не связано с вашими волевыми усилиями, которых и так практически нет, это связано с дизайном системы, которая имеет очень много ограничений и вообще неидеально спроектирована.
Если вы хотите планировать свои цели и дела, никогда не планируйте их для какой-то супер лучшей версии себя. Безусловно, мы растем в процессе движения к цели. Но в таком случае это просто должен быть маяк, условно, на 10 лет вперед. Но никак не задача на завтра и даже не на несколько месяцев. Потому что чем больше разрыв между нашей текущей версией себя и той будущей идеальной, тем больше будет саботажа, больше внутреннего сопротивления и больше проблем.
