Вчера у меня на сессии пациентка сказала фразу, от которой я, старый толстый лысый красивы психотерапевт, замер на полуслове с чашкой чая в руке.Она сказала: "я сегодня шла на консультацию и заметила, что мне грустно. просто грустно. без повода".Мы молчали минуты две. Она - потому что сама не поняла, что сейчас произошло. Я - потому что понял хорошо. И не хотел торопиться.Мы шли к этой фразе два года.Есть такие пациенты, про которых коллеги говорят шёпотом, как про срамную болезнь: "нарциссическая структура". И это звучит почти как приговор. Молодые терапевты их не боятся потому что ещё с не умеют их Видеть. Опытные - вздыхают и записывают через раз. В профессиональном фольклоре за этим словом тянется шлейф: "трудный", "манипулятивный", "использует", "выгорание гарантировано".А я хочу сегодня поговорить не о трудности. Я хочу - о том, откуда это вообще берётся. И что человек на самом деле пытается сделать, когда ведёт себя "нарциссически".Начну с неудобной правды.Значительная часть взрослых с выраженной нарциссической структурой - это люди, которые в детстве пережили то, о чём не принято говорить за семейным столом. Сексуальное насилие. Инцест. Хроническое насилие, отвержение и пренебрежение в семье, где некуда было пойти и некому рассказать. Ситуации, в которых ребёнок был использован как функция - объект удовольствия, контейнер для чужой агрессии, продолжение родительского "я".Чем больше я погружаюсь в эту тему - тем страшнее становится. Потому что за каждым таким пациентом стоит ребёнок, которого не было. В том смысле, что его как отдельного человека - не было. Было тело, которое использовали. Была функция. А его самого - не было.Ребёнок не может вынести того, что с ним делают. Психика делает единственное, что умеет - уходит. Ребёнок перестаёт быть в своём теле. Перестаёт чувствовать. Перестаёт знать, что он хочет, что ему больно, что ему страшно. Потому что знать это - невозможно пережить.На месте живого чувствующего "я" образуется пустота. Не метафорическая - самая настоящая. Как у Башлачёва: "все реже и глуше, все резче, короче вода превращает себя в невода".Чтобы не расплескаться, не исчезнуть, хоть как-то удержать форму - ребёнок перестаёт быть водой и становится сетью, пустой внутри, но и парадоксальной ловушкой.Человек, выросший из такого ребёнка, часто говорит странную фразу: "я не знаю, кто я". И это не кокетство. Это очень точное описание. Там, где у других - ощущение себя, своих желаний, своих границ, - у него туман. Или чёрная дыра. Или просто - ничего.И вот из этой пустоты растёт весь пердимонокль.Если я не чувствую себя изнутри - мне нужен способ узнать, существую ли я вообще. И единственный способ - смотреть на себя глазами другого. Я существую настолько, насколько меня видят. Я жив настолько, насколько на меня смотрят.Это не злой умысел. Не манипуляция. Не "абьюзивное поведение", прастихосподи.Это единственный доступный способ самоощущения у человека, у которого внутреннее ощущение себя было разрушено в возрасте, когда оно только начинало формироваться.Теперь - что происходит в кабинете.Такой пациент приходит и начинает искать зеркало. И начинается то, что я бы назвал - демонстрацией. Но не в смысле "демонстративный", "вычурный", "фершробен". Нет, именно демонстрация как процесс предъявления, демонстрирования.Сначала приходит например соблазнительная женщина. Тонкий парфюм, красивое платье, длинные взгляды, лёгкий флирт, который как бы и не флирт. Проверяет: я существую как желанная?Не срабатывает - приходит самой лучшей пациенткой. Прочитала всю литературу, схватывает интерпретации на лету, рассказывает, как благодаря мне на третьей сессии был прорыв, какого не бывает у других ваших пациентов. Проверяет: я существую как особенная?Не срабатывает - приходит жертвой. Страшная история за страшной, никто в мире так не страдал. Проверяет: я существую как самая пострадавшая?Потом может прийти полезной. Приносит статьи - "вам будет интересно". Рекомендует меня знакомым. Беспокоится, не устал ли я, не голодный ли. Между сессиями присылает тёплые сообщения. Проверяет: я существую как нужная? Как дающая? Как важная?Потом - вовлекающей. Спрашивает про мою жизнь, про мою семью. "Мне кажется, мы так похожи". Проверяет: я существую как та, к кому тянутся?Потом - коллегой. Приходит с готовой интерпретацией: "у меня сейчас активируется детская часть, я работаю с этим через майндфулнесс". Берёт на себя роль со-терапевта, начинает мягко рулить - "давайте сегодня обсудим вот это, это важнее". Проверяет: я существую как равная профессионалу?И напоследок - агрессором. "Вы плохой терапевт. Вы мне не помогаете. Я зря трачу деньги". Проверяет: я существую как сильная? Способная вас уничтожить?Роль за ролью. Образ за образом. Подстройка. Как всегда и везде в жизни. С самого детства, про которое как раз и не говорят за столом.И вот здесь - самое главное, ради чего я это пишу.Человек, который всё это делает, - не манипулятор. Он не играет в том смысле, в каком играет актёр. Актёр знает, что он играет, и знает, какой он за ролью. Актёр входит в роль. И выходит из роли. А здесь за ролью нет никого. Точнее - там та самая пустота, в которую человек боится заглянуть больше всего на свете. Потому что в детстве, когда он туда последний раз заглядывал, там было невыносимо.Все эти роли - не маски поверх настоящего "я". Это заместители настоящего "я", которое было разрушено раньше, чем успело сформироваться. Человек не прячет себя за ролями. У него на месте себя - роли. Это совершенно разные вещи.Поэтому когда такому пациенту популярные психологи из инсты говорят "будь собой" - это самая жестокая фраза, которую он может услышать. "Себя" у него нет. Фраза звучит как "сделай то, чего ты не умеешь, и мы тебя за это отвергнем". И тогда они тоже становятся популярными инста-блогерами. Они были функцией с детства, они продолжают ей оставаться.Работа с такими пациентами - очень долгая. Годы, не месяцы. Не потому что они "трудные" и "сопротивляются". А потому что прежде чем человек сможет чувствовать себя - ему нужно сначала поверить, что есть что чувствовать. Что там, в этой пустоте, может что-то появиться - и это что-то не убьёт его, не будет использовано против него, не осмеяно, не выброшено, не растоптано, не выкинуто, не отвергнуто.Для этого в кабинете должен сидеть терапевт, который выдерживает все примерки и не ломается. Не отвечает на соблазнение. Не восхищается блеском. Не пугается агрессии. Не тонет в историях ужаса. Не принимает услуги и подарки. Не втягивается в близость. Не уступает роль со-терапевта. И при этом - самое трудное - не становится холодным. Остаётся тёплым, живым, присутствующим. Просто не зеркалом. И это то, чему НЕ учат ни в ВУЗе, ни на учебных курсах. Разве что на самых толковых. Если повезет на них попасть. Скажу честно, я таким потихоньку только становлюсь.Честно скажу - это изматывает. После таких сессий я иногда сижу минут сорок, смотрю в окно и ничего не делаю. Смотрю, как апрельские сумерки ложатся на крыши, как зажигаются окна в доме напротив, как голубь идёт по карнизу и Ксеркс орет ему на кошачьем через окно.Пациент годами проверяет: ты всё ещё здесь? Не превратился в зеркало? Не сломался? Не ушёл? И каждый раз, когда терапевт оказывается на месте - живой, целый, тёплый, отдельный - в нем что-то очень медленно начинает сдвигаться.Потому что впервые в жизни рядом с ним есть человек, который не требует от него быть зеркалом для себя. И не соглашается быть зеркалом для него. А просто - есть.И однажды он приходит и говорит: "мне сегодня грустно. просто так. без повода".Это не прорыв. Не инсайт. Не "результат терапии". Это первое дыхание того "я", которое было задушено в детстве и впервые за сорок лет осмелилось сделать вдох.Задумался сейчас, а зачем я это пишу? Потому что и мне сейчас грустно. И без какой-то цели. Как скажут коллеги "контрперенос словил".Если вы узнаёте в этом описании себя - вы не манипулятор, не "нарцисс" в том обывательском наплевательстком смысле, в котором это слово стало ярлыком. Вы - ребёнок, которого когда-то вынудили уйти из себя, чтобы выжить. Все ваши роли - это способ существовать в мире, в котором иначе существовать вам не дали. И то, что вы их играете - не ваша вина. Это требование структуры, которая формировалась там, где выбора не было.Если вы узнаёте в этом описании близкого человека - он не играет с вами. Он не знает, как по-другому. Ему самому страшнее, чем вам. И если рядом невыносимо - это ваше право уйти. Но уходя, не добавляйте к его списку "ты плохой человек". У него этого и так достаточно.А если вы - терапевт, который узнаёт своих пациентов, - скажу только одно. Держитесь. Это очень долгая работа. И она стоит того.Потому что однажды, через много лет, вам скажут: "мне сегодня грустно. просто так".И вы поймёте, зачем вообще сидели в своём кабинете все эти годы.

Пока нет комментариев

ТАКОЕ РАЗНОЕ ГОРЕ


На консультациях с родственниками участников СВО мы часто и много говорим о горе.


И если раньше в моём сознании горе было каким-то однобоко болезненным чувством, то чем больше я с этим чувством соприкасаюсь, тем больше оно приобретает оттенков.


Я видела женщин, которые буквально чернели от горя. Это была мать погибшего бойца. Мы встретились на следующий день после его похорон. Это был её любимый сын. И глаза её стали стеклянными, она, как мне казалось, совсем меня не видела. Это была фаза шока и оцепенения. Мать бойца по кругу пересказывала подробности какой-то незначительной по сравнению с её горем истории. Временами возвращаясь мыслями к гробу, в котором лежал её родной сын. На этом голос пропадал, слёзы подступали к глазам, и ком душил в горле. Я плакала вместе с ней. И это было самое чёрное и бездонное горе, которое я когда-либо встречала в жизни.


Я видела женщин, которые спрашивали, нормально ли разговаривать с фотографией погибшего сына, не сведёт ли это с ума. Внешне она ничем не отличалась от других. Но в её словах было слышно, как её лихорадит внутри. Как невыносима мысль о том, что случившееся не вернуть назад. И как в голове рождался миллион мыслей: а может, это не он, мало ли напутали? Может, надо было лучше и активнее отговаривать, в ногах валяться, чтобы не уходил туда? Может, надо поехать туда, за ленточку, убедиться лично, что нет никакой ошибки. Это фаза тоски и поиска.


Я видела женщин, которые ничего не чувствовали. Ну да, умер, да, похоронила. Но чувств нет никаких, в голове «белый шум». Работать сил нет, вставать с кровати тоже, да и смысла в жизни в целом. Это фаза пустоты. Кажется, что все планы уже не важны, строить новые – тоже странно, ведь любимого больше нет рядом. Мы тогда договорились о том, чтобы больше фокуса было на повседневных делах, без какой-то длинной перспективы. И с фокусом на восполнение сил и получение поддержки.


Я видела женщин, которые сквозь горе стали сильнее. Это была жена погибшего бойца. Молодая женщина, красивая, такая хрупкая внешне, оказалась очень крепкой внутри. Это была фаза реорганизации и восстановления. Да, по вечерам до сих пор тяжелее всего, иногда даже в ушах звучит голос погибшего мужа. Но двое детей и необходимость их растить давали сил вставать по утрам. И вот эта сильная хрупкая женщина стала больше, чем её горе. Она продолжает жить во имя погибшего воина. Работает, детей возит по разным секциям, за домом следит и даже огородик возделывает.


На каждом этапе проживания горя хорошо бы иметь доступ к поддержке. Это могут быть близкие люди, или психолог, или равный консультант. Главное — не оставаться наедине со своими переживаниями, обсуждать свою утрату с людьми. И тогда горе пройдёт все естественные этапы и уложится внутри шрамом, который останется навсегда. Но вокруг которого ткань зарубцуется, и дышать станет легче.


Помните, со временем не горе становится меньше. Это вы становитесь больше своего горя.

Пока нет комментариев

Зинаида Петровна всю жизнь была «та самая». Та самая, у которой котлеты пахнут на весь подъезд. Та самая, к которой соседки бегут за рецептом, если у них «что-то не поднялось». Та самая, которая не умеет приготовить «чуть-чуть»: у неё всегда выходит противень, кастрюля и ещё миска «на потом».
Ей было шестьдесят восемь. Из тех женщин, которые в молодости носили волосы «шапочкой», потом — «химией», а сейчас — аккуратным коротким каре, потому что так удобно и опрятно. Она была мягкая, добродушная, чуть смешливая, с тем самым взглядом: «ну что ты, господи, давай я тебя накормлю».
Когда дети выросли и разъехались, кухня осталась её маленьким королевством. Утром — чай, вечером — супчик, в выходные — пирожки. Муж Виктор Сергеевич ел молча и с уважением. Не потому что он был немногословен, нет. Просто он считал, что про хорошую еду лучше говорить делом: добавкой.
В последние пару лет Зинаида Петровна подсела на кулинарные блоги.
Не на те, где девочка в перчатках с нарощенными ресницами готовит салат из трёх листьев и одной креветки. А на нормальные: где женщина с живым голосом показывает, как делать сырники «чтобы не резиновые», как запечь курицу «чтобы сок внутри», как сварить борщ, «чтобы пах домом».
Зинаида Петровна смотрела это, как сериал.
Сначала просто из любопытства. Потом — уже с блокнотиком. Потом начала ловить себя на том, что она мысленно спорит с экраном:
— Да ты что, милая, муку в соус сразу нельзя, комки будут… вот сейчас у тебя и будет каша…
Виктор Сергеевич однажды прошёл мимо телевизора и спросил:
— Зин, ты с кем там разговариваешь?
— С людьми, — невозмутимо сказала она. — Они неправильно делают.
— А, ну тогда ладно, — серьёзно кивнул Виктор Сергеевич. — Тогда продолжай.
И всё было бы как всегда, если бы однажды Зинаида Петровна не сказала за ужином:
— Витя… а я тоже хочу.
— Чего хочешь? — он поднял глаза от тарелки.
— Блог. Кулинарный.
Виктор Сергеевич замер. Потом аккуратно положил вилку.
— Ты… блог?
— Да, — сказала Зинаида Петровна чуть торопливо, будто боялась, что сейчас её засмеют. — Я же не для денег. Просто… мне нравится. Я смотрю, и думаю: вот если бы я кому-то показала, как я делаю. Людям же полезно. А то они там такое творят… майонез везде, а потом «почему тяжесть».
Виктор Сергеевич молчал секунды три. Зинаида Петровна уже начала внутренне съёживаться.
Но муж вдруг улыбнулся.
— Ну давай.
— Правда? — она даже не поверила.
— Конечно, правда, — сказал он. — Ты ж у меня… Зинаида Петровна. У тебя борщ — как дипломная работа. Почему бы людям не показать?
Зинаида Петровна просияла, как девочка.
На следующий день она достала телефон, поставила его на банку из-под огурцов (потому что «трипода» у них, конечно, не было) и начала снимать, как делает тесто на оладьи.
— Здравствуйте, — сказала она в камеру, и тут же смутилась. — Ой… как будто я в телевизоре…
Виктор Сергеевич стоял за кадром и шепнул:
— Говори, как обычно. Ты ж не актриса. Ты — вкусно.
И она заговорила как дома: спокойно, по-человечески, с маленькими объяснениями.
— Муку не всю сразу, девочки. Иначе будет туго. А мы хотим, чтобы оладьи были воздушные… вот так…
Она выложила первый ролик. Назвала канал просто: «Зинаида Петровна готовит».
И… понеслось.
Не в смысле «миллионы подписчиков» — нет. Сначала было смешно и трогательно: десять просмотров, два лайка, один комментарий «спасибо, попробую». Потом стало тридцать. Потом — сто.
Однажды ей написала женщина:
«Зинаида Петровна, я одна живу, мне тяжело. Я ваши ролики смотрю — и как будто дома у мамы. Спасибо вам».
Зинаида Петровна прочитала и притихла. Потом вытерла руки о фартук и сказала Виктору Сергеевичу:
— Витя… оказывается, это кому-то надо.
Виктор Сергеевич только хмыкнул:
— Я ж говорил.
* * *
А вот дети… дети отреагировали иначе.
Сын Дима позвонил вечером и начал без разгона:
— Мам, я тут слышал… ты блогер?
— Я не блогер, — сразу поправила Зинаида Петровна. — Я просто снимаю, как готовлю.
— Мам, — вздохнул Дима, — ну ты понимаешь, что интернет — это вообще… там мошенники, хейтеры, всякое. И вообще рынок блогинга переполнен. Сейчас все готовят, все снимают. Зачем тебе это?
Зинаида Петровна даже растерялась.
— Дим, да я ж не рынок завоёвывать. Мне просто нравится.
— Ну да, — продолжал сын, — но ты же понимаешь, что это серьёзно. Это профессия. Это надо развивать, вкладываться. Реклама, просмотры, метрики. А у тебя… ну… ты же просто… мама.
«Просто мама» — это было сказано без злобы. Даже с нежностью. Но ударило неприятно.
Зинаида Петровна почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло: будто её снова посадили в привычный ящик — «мама с пирожками». Там тепло, уютно, но тесно.
— Ну я же не только мама, Дим, — сказала она тихо.
— Мам, да не начинай, — отмахнулся сын. — Я о тебе забочусь.
После разговора она сидела на кухне, смотрела на чайник и не могла понять, почему ей так обидно. Ведь Дима не хотел плохого. Он просто… не видел в ней человека, у которого могут быть интересы. У которого может что-то получмиться.
Через пару дней то же самое сказала дочь Лена. Только более аккуратно, по-женски.
— Мам, ты молодец, конечно, — говорила она, — но… ну блог — это же немножко смешно. Это для молодых. Тебе зачем?
Зинаида Петровна даже рассмеялась от неожиданности.
— Лена, а я что, умерла? Мне нельзя?
— Да можно… — Лена замялась. — Просто… ну ты же мама. Ты же… нам всегда готовила. А тут ты как будто… ну…
— Как будто живу? — тихо сказала Зинаида Петровна.
Лена замолчала.
Зинаида Петровна не стала ссориться. Она была доброй женщиной, она не любила конфликты. Но внутри у неё поселилась упрямая мысль: а почему, собственно, я должна оправдываться?
На следующий день она снова сняла ролик. Про рассольник. И, как назло, получился он особенно уютный: пар над кастрюлей, голос мягкий, в кадре — руки, которые всё делают уверенно и спокойно.
— А теперь, девочки… — сказала она в камеру. — Маленький секрет. Не экономьте на огурцах. В рассольнике огурец — это как душа.
Она выложила. И пошла мыть посуду.
Через час пришёл комментарий:
«Огурец — это как душа 😂 Зинаида Петровна, вы прелесть».
Она улыбнулась.
Виктор Сергеевич заглянул на кухню.
— Ну что, звезда?
— Да какая звезда, — отмахнулась она, но улыбка не уходила.
— А такая, — сказал Виктор Сергеевич. — Слушай, я тут подумал. Тебе свет нужен. А то ты снимаешь, как в погребе.
И на следующий день он принёс настольную лампу.
— Вот, — сказал гордо. — Будет тебе «профессиональный свет».
— Витя, — засмеялась Зинаида Петровна, — ты что, оператор?
— Я муж, — спокойно сказал Виктор Сергеевич. — Это почти то же самое.
Он начал помогать ей всерьёз. Держал телефон, когда надо снять «сверху». Подбадривал, когда не получался дубль. В интернете нашёл простую программу для монтажа и сидел вечером, ворча:
— Так. А где у тебя «сохранить»? А, вот. Господи, как они это придумали…
Зинаида Петровна смотрела на него с такой нежностью, что сама удивлялась. Вроде прожили вместе сорок лет, а он всё равно умел её поддержать так, будто она — не «старенькая жена», а человек, которому интересно жить.
* * *
Однажды дети приехали в гости.
Лена с пирожными, Дима с пакетом мандаринов. Сели на кухне, как обычно. И тут Зинаида Петровна неожиданно сказала:
— Дима, Лена, я вам кое-что покажу.
И достала телефон.
— Вот, — сказала она. — Это мой блог.
Дети переглянулись. Лена улыбнулась неловко:
— Мам, ну…
— Подождите, — спокойно сказала Зинаида Петровна. И показала комментарии. Не все подряд, а те, от которых у неё самой внутри теплее.
Про «как дома у мамы». Про «я научилась готовить благодаря вам». Про «спасибо, вы спасли мой вечер».
Дима прочитал и притих. Лена тоже.
А Виктор Сергеевич, который до этого молча пил чай, вдруг сказал строго, как в старые времена, когда они были подростками:
— Мне мама рассказала, что вы ей наговорили. Дети, вы совсем? Так нельзя. Не лезьте туда, где не понимаете. Мама счастливая стала — и это главное. Вам что, жалко?
— Да мы не… — начала Лена.
— Вот и «не», — отрезал Виктор Сергеевич. — Она не ваша «функция». Она человек. Захотела — делает. Вам бы радоваться, что у неё глаза горят.
Дима кашлянул.
— Мам… — сказал он осторожно. — Я… я не думал. Я правда… думал, что… ну…
— Что я только пирожки, дом, твоя мама и больше никто, — мягко подсказала Зинаида Петровна, но без злости.
Дима виновато вздохнул:
— Да.
Лена вздохнула:
— Мам, прости. Я, наверное, привыкла… что ты всегда «для нас».
— А я теперь и для себя, — спокойно сказала Зинаида Петровна. И вдруг сама рассмеялась. — Но пирожки вам всё равно будут. Не переживайте.
Дети засмеялись, напряжение ушло.
И в тот вечер Лена вдруг попросила:
— Мам, а сними потом, пожалуйста, как ты делаешь тот салат… ну который как в детстве, с яблоком, помнишь?
— Сниму, — сказала Зинаида Петровна и почувствовала, как внутри расправляются плечи.
* * *
Через пару месяцев ей пришло первое предложение: небольшая реклама от местного магазина специй. Смешная сумма — как два пакета хорошего кофе. Но Зинаида Петровна смотрела на сообщение, как на медаль.
— Витя! — позвала она. — Мне предлагают деньги!
Виктор Сергеевич подошёл, прочитал и важно сказал:
— Так. Значит, бизнес пошёл. Теперь ты у меня не просто жена. Ты предприниматель.
— Ой, не смеши, — засмеялась Зинаида Петровна.
Но на душе было светло. Не из-за денег. А из-за того, что её маленькое хобби вдруг стало подтверждением: она может быть интересна миру.
В тот вечер она сидела на кухне, смотрела, как Виктор Сергеевич возится с телефоном, пытаясь сохранить шаблон для заставки, и думала: вот ведь смешно… я всю жизнь была «та самая с пирожками». А оказалось — я человек. И это можно открыть даже в шестьдесят восемь.
Она посмотрела на мужа и сказала:
— Витя… спасибо, что ты меня не стесняешься.
Виктор Сергеевич поднял глаза и удивился:
— А чего тебя стесняться? Ты ж у меня умница.
И добавил, чуть ворчливо, чтобы не выглядеть слишком сентиментальным:
— Только в следующий раз, когда будешь снимать, убери со стола пакеты. А то интернет решит, что мы тут бедно живём.
— Витя! — засмеялась Зинаида Петровна. — Ты невозможный.
— Нормальный, — строго сказал он. — Просто теперь я у тебя оператор. Я за имидж отвечаю.
Зинаида Петровна снова рассмеялась — легко, по-настоящему.
И подумала, что, пожалуй, жизнь после пенсии — это не «всё закончилось». Это «всё началось по-другому».
И ей это «по-другому» очень нравилось.

Пока нет комментариев