27 февраля 2026
Про созависимых
У склонных к созависимости людей есть одна фишечка. Они убеждены, что обязаны заботиться о других людях. Обязаны! Это как бы их прямая ответственность.
Даже не смотря на то, что эти "другие" вполне могут сами о себе позаботиться.
Но это не играет роли в этой игре. Главная роль отведена чувству вины, которое и заставляет опекать и заботиться о другом взрослом самостоятельном человеке. Обслуживать его потребности, жертвуя собственными интересами и своим комфортом, ставить на первое место интересы другого, забывая о своих и т.д. Потому что только при таком раскладе нет чувства вины
Одно но
Таким людям никто не сказал и не показал, что это дисфункциональная вина. Они не знают, что не обязаны заботиться о другом взрослом человеке и обслуживать его состояние (ну хотя бы, потому что другой взрослой сам способен на это, ага), их так научили когда-то
Но это полбеды
Они не знают, что должны и могут, имеют право, заботиться о себе, удовлетворять свои потребности, опекать себя в первую очередь.
И это они - тот самый человек, который больше всего нуждается во внимании и заботе, но очень редко их получает.
Ну, например, расстроен ребенок, или боится, и ему говорят родители: ты боишься, ты расстроен, и начинают его утешать. Станет ребенок чуть постарше ему говорят: да, это страшно может быть (например, экзамены сдавать), но ты справишься, я уверена. На помощь мою смело рассчитывай. Если реальность ребенка не признается, у него не образуется доверие своим чувствам, реакциям и состояниям как нормальным и здоровым. Он не умеет себя утешить, он немедленно начинает себя атаковать: бояться нечего, огорчаться нет повода, ленюсь я без причины... И, несмотря на бесконечные попытки изменить свои реакции, у него все равно остается гигантская потребность вернуть их себе. Но без "разрешения" вернуть себе право на свою реальность трудно: ведь ее запретили, когда ребенок был маленький и зависимый, ему нужен теперь авторитет. Который скажет: Можно! Если ребенку повезло, и его субъективную реальность признавали, он сэкономил кучу энергии. Ему не нужно было справляться с последствиями лжи. Не нужно было куда-то прятать свои реакции, справляться с тем, что чувствовалось на самом деле. Множество сил оказались сэкономленными для развития и взросления, и приблизительно к окончанию подросткового возраста ребенок в состоянии не только опираться на свою субъективность, то есть чувствовать свои чувства, нужды, цели и так далее, но у него уже появляется достаточно ресурса, чтобы выдерживать в своем поле другого человека с его реакциями, нуждами и особенностями. Ребенок уже способен заметить, что мать и отец тоже люди, и тоже чего-то хотят. Научившись ценить часть, он уже способен добраться до целого: в отношениях есть двое, у каждого есть своя субъективность, и, постепенно проговаривая свои особенности и реакции, можно одновременно иметь в виду интересы обоих, находя наиболее подходящий вариант. Субъективная реальность признается простейшим выражением: "Да, это так". ....Помню, как в детстве старший сын горько горевал о потерянной игрушке. Игрушечную собаку он очень любил, кажется она была его настоящим другом. Однажды он взял своего друга в нашу совместную прогулку по магазинам, и где-то, завертевшись, оставил на полке. Горе его было очень сильным. Игрушку мы найти не смогли, хоть и обежали все лавки. Я приготовилась горевать. "Ты был очень привязан к своему Филе, как жаль, что мы его потеряли". Это я повторяла на все лады. Мой сын проживал все стадии утраты: надежду, злость на себя, на нас, на продавцов, и, наконец, горе. Чувства оставались на протяжении двух дней, и все это время я, очень жалея его, старалась все же контейнировать свои чувства и поддерживать ребенка. Сейчас ко мне приходят клиенты, для которых важно признание того, что им нанесли ущерб их собственные родители - своим пренебрежением, нарциссизмом, жестокостью. Им нужно, чтобы кто-то им сказал: "Да, ты пострадал, потому что то, что ты пережил, ребенок не должен переживать". Им нужно, чтобы кто-то им сказал, что они не плохие, если были слишком (по мнению оценивающего окружения) медлительны или требовательны, или слишком активны. Им нужно, чтобы кто-то сказал, что у родителей была ответственность замечать их, отражать и утешать, несмотря на то, что сами родители свою ответственность не признают. Так, пусть не к подростковому возрасту, пусть позже, все-таки взращивается опора на свою субъективность. Признав свою часть, человек будет способен принять и другую - то, что другой человек тоже что-то чувствует, и тоже нуждается, и тоже живой. Целое мы способны принять только после того, как присвоена часть. Своя часть.
Показать полностью…
Мы привыкли думать, что психика человека — это некий гомеостат, машина, стремящаяся к равновесию и покою. Сломался — починись. Упал — встань. Грустно — улыбнись, и станет легче. В этой парадигме любое страдание выглядит как поломка, как баг в системе, который нужно немедленно исправить, отладить, перезагрузить.
Но что, если страдание — это не баг, а фича? Что, если то состояние «ямы», в котором человек может находиться годами, — это не ошибка сборки, а осознанный, хоть и мучительный, выбор?
Попробуем посмотреть на это без привычного оптимизма. Без веры в свет в конце тоннеля. Просто как на факт.
Каждый из нас хотя бы раз в жизни оказывался на дне. Не обязательно в большой депрессии с медицинским диагнозом, а в таком бытовом, вязком состоянии, когда силы есть только на то, чтобы лежать и смотреть в одну точку. Мир сужается до размеров комнаты, кровати, собственного тела, которое кажется чужим и тяжелым. Внешний мир требует действий: нужно отвечать на сообщения, выходить на улицу, делать вид, что ты функционируешь. А внутренний мир требует только одного — чтобы его оставили в покое.
И вот здесь возникает главный парадокс. Окружающие (да и мы сами по отношению к себе) начинают транслировать: «Возьми себя в руки», «Посмотри, как прекрасен мир», «Выйди на пробежку, и все пройдет». Но «все» не проходит. Потому что «яма» выполняет важную функцию — она защищает.
Страдание — это идеальный щит. Когда ты страдаешь, у тебя есть законное право ничего не делать. Не реализовывать свой потенциал, не ходить на нелюбимую работу, не строить отношения, не рисковать. Страдание становится индульгенцией. Оно говорит миру: «Видите, как мне плохо? Отстаньте. Я и так наказан, не требуйте с меня большего».
В этой тяжести есть своя, извращенная, сладость. Это наркотик предсказуемости. Когда ты на дне, ты знаешь, что дно твердое. Ты изучил каждый его камень, каждую трещинку. Там темно, но эта темнота знакома до одури. А наверху — неизвестность. Наверху нужно будет снова учиться дышать, падать и разбивать колени, испытывать не только боль, но и радость, которая пугает ничуть не меньше. Радость требует энергии, а энергия требует желания жить. В яме можно просто существовать.
Мы не хотим «выздоравливать», потому что выздоровление — это труд. Это выход из теплой, хоть и вонючей, лужицы собственного горя в холодный, ветреный мир, где никто не гарантирует тебе счастья. Психика цепляется за привычное, даже если привычное убивает.
Есть такой феномен — вторичная выгода болезни. Это не про то, что человек симулирует. Это про то, что на глубинном уровне страдание становится стержнем, вокруг которого выстраивается личность. Кто я? Я — тот, кому больно. Это идентичность. Это роль. И если отнять боль, что останется? Пустота? А кто я без этой боли? Страшно не то, что станет хорошо. Страшно то, что станет никак.
Поэтому все разговоры про «позитивное мышление» часто разбиваются о бетонную стену человеческого упрямства. Человек не дурак, он понимает, что пробежка, возможно, поднимет уровень эндорфинов. Но внутри сидит злой, уставший смотритель, который не открывает дверь. Он не пускает свет, потому что свет слепит глаза, привыкшие к темноте. Он не пускает надежду, потому что надежда — это обязательство. Надежда говорит: «А теперь попробуй». А пробовать больше нет сил.
Мне кажется, что главная работа — это даже не вытаскивание, а получение разрешения сидеть рядом с человеком на дне этой ямы и не пытаться его оттуда выдернуть. Не включать фонарик, не тыкать пальцем вверх, не рассказывать про лесенки и веревочки. А просто признать: «Да, тут сыро. Да, тут мерзко. И ты имеешь полное право здесь находиться столько, сколько нужно».
Потому что только когда перестаешь судорожно цепляться за края и пытаться вылезти любой ценой, только когда разрешаешь себе утонуть — происходит странная вещь. Дно вдруг перестает быть дном. Оно становится просто поверхностью, от которой можно оттолкнуться. Но не потому, что кто-то крикнул сверху «Ты сможешь!», а потому что внутри самого человека заканчивается топливо для страдания. Кончается интерес к собственной боли. Она надоедает сильнее, чем пугает неизвестность.
Мы не лечимся от несчастья. Мы растем из него, как кривое дерево растет из камня, огибая препятствие. И пытаться выпрямить это дерево, пока оно растет — значит сломать его. Тяжесть — это не всегда симптом. Иногда это просто вес собственной жизни, которую приходится нести. И нести ее в гору. Без обещания награды на вершине.
