Елизавета Самсонова
16 августа 2026
МУТИЗМ. БЕЗМОЛВНОЕ МОЛЧАНИЕ.
Когда коллеги спрашивают меня, почему я так настойчиво говорю о необходимости изучать клиническую психологию, я обычно отвечаю достаточно просто: потому что ни один метод психотерапии сам по себе ещё не сделал специалиста хорошим психологом.
Все мои коллеги знают, что я придерживаюсь убеждения: фундамент профессии начинается не с выбора метода, а с понимания клинической картины. И совершенно неважно, какого направления психотерапии вы придерживаетесь — психоанализа, когнитивно-поведенческой терапии, ДПДГ, гипноза или любого другого подхода. Если специалист не понимает, что именно происходит с человеком, то очень быстро он начинает работать не с причиной, а лишь с внешним проявлением проблемы.
Сегодня психология переживает настоящий бум. Всё больше людей приходят в профессию с искренним желанием помогать другим, многие хотят работать с участниками боевых действий, семьями военнослужащих, людьми, пережившими тяжёлые события. И само по себе это замечательно. Но иногда складывается впечатление, что существует соблазн найти короткий путь: освоить одну методику, получить сертификат и считать, что теперь можно решить практически любую психологическую проблему.
К сожалению, психика человека устроена гораздо сложнее. Если бы существовал универсальный метод, который одинаково эффективно помогал бы при любых состояниях, мы давно перестали бы искать новые подходы, спорить на профессиональных конференциях и проводить исследования. Но этого не происходит именно потому, что одинаковых пациентов не существует, даже если их жалобы звучат почти одинаково.
Именно поэтому я всегда с осторожностью отношусь к фразе: «Я работаю с запросом». Иногда хочется немного пошутить и спросить: а если запрос оказался совсем не тем, чем кажется?🙂
Ведь психолог работает не с жалобой и не с симптомом. Он работает с теми механизмами, которые этот симптом породили. И пока мы не понимаем, что скрывается за внешними проявлениями, риск ошибиться остаётся очень высоким.
Можно долго рассуждать о необходимости клинического мышления, приводить аргументы, цитировать учебники и научные статьи, но, как показывает практика, лучше всего убеждают реальные истории.
💥Хочу рассказать вам два случая, которые произошли со мной в 2022 году.
Луганск. Госпиталь.
Два молодых мужчины лежали в соседних палатах.
На первый взгляд их объединяло одно и то же состояние — полный отказ от речи. Они понимали обращённую речь, выполняли просьбы, сохраняли контакт с окружающими, однако не произносили ни слова.
Если бы я сейчас предложила вам определить направление психологической помощи только по этим данным, многие, вероятно, ответили бы почти одинаково: тяжёлый стресс, последствия боевой травмы, возможно, острое стрессовое расстройство или ПТСР.
Именно так чаще всего рассуждает специалист, который видит лишь симптом.
Но клиническая психология очень не любит очевидные ответы.
Первому молодому человеку было около двадцати четырёх лет. Внешне он выглядел совершенно сохранным. Никаких тяжёлых ранений, никаких заметных физических повреждений. Он понимал всё, что ему говорили, внимательно смотрел в глаза, однако не произносил ни слова.
Если честно, сначала я даже не обратила на него особого внимания. Он не искал контакта, не просил помощи, не демонстрировал выраженных эмоциональных реакций. Ко мне подошли его сослуживцы и почти шёпотом сказали:
— Он всё понимает. Попробуйте с ним поговорить.
Я села рядом.
Он долго и внимательно смотрел на меня, слегка нахмурив брови, будто внутри него происходил какой-то напряжённый разговор, недоступный окружающим. Казалось, что слов в нём очень много, но ни одно из них почему-то не может прозвучать вслух.
О его жизни мы знали совсем немного. Москвич. Не первый раз приезжал в Донбасс с гуманитарной помощью. Нашли его без сознания. Что произошло до этого момента никто сказать не мог.
Постепенно нам удалось установить контакт через блокнот. Он почти ничего не рассказывал о себе, не вспоминал события, не описывал переживан
ия. Его мучил только один вопрос: «Я сошёл с ума?»
Эта фраза повторялась снова и снова.
Позже удалось разыскать родителей. Когда в палату вошла мать, молодой человек никак не отреагировал. Было невозможно понять, узнал ли он её вообще. Он продолжал крепко держать меня за руку, словно именно эта связь оставалась для него единственной точкой опоры.
Когда родители приехали забирать его домой, он не отпускал мою руку до последнего момента. Я писала ему в блокноте, что рядом мама, что ему нужно ехать домой, а внутри меня возникало странное чувство, будто я передаю этого человека не родной матери, а совершенно незнакомому миру, который он пока ещё не способен узнать.
И вот здесь мне хочется обратиться к коллегам.
❓Какой диагноз вы предположили бы, если бы увидели только эту клиническую картину?
Многие мои коллеги предположили, что у молодого человека речь идёт о тяжёлой психической травме, диссоциативном расстройстве или выраженной стрессовой реакции. Подобные версии вполне закономерны, ведь именно так чаще всего и выглядит мутизм после экстремальных событий.
Но клиническая психология тем и интересна, что очень редко позволяет поставить диагноз, опираясь только на первое впечатление.
В том случае, который я описывала, вся клиническая картина скорее соответствовала органическому и психогенно-невротическому патопсихологическому симптомокомплексу, и именно поэтому психологическая помощь должна была строиться совершенно иначе. Перед нами был не просто человек, переживший сильнейший стресс, а пациент, нуждавшийся прежде всего в тщательной клинической диагностике и наблюдении специалистов.
Однако рядом, буквально в соседней палате, находился ещё один молодой мужчина.
Он тоже молчал.
Именно это меня тогда особенно поразило.
Два человека. Две соседние палаты. Одинаковая жалоба. Полный отказ от речи. Никаких выраженных внешних повреждений.
Казалось бы, работай по одному алгоритму!
Но человеческая психика не терпит шаблонов.
Его кровать стояла у окна. Стоял декабрь. Он редко выходил покурить на балкон, надвигая шапку почти на самые глаза, словно хотел спрятаться не только от окружающих людей, но и от самого мира. Возвращаясь, он садился на край кровати, отворачивался к окну и часами неподвижно смотрел куда-то вдаль, стараясь не вступать ни с кем в разговор.
Ребята в палате относились к нему удивительно бережно. Они не подтрунивали над ним, не задавали лишних вопросов, не пытались его растормошить. Иногда именно молчание окружающих оказывается самой большой поддержкой.
Разговаривать с ним тоже пришлось при помощи бумаги.
Я писала вопрос… Он очень медленно выводил ответ…
Однажды, подходя к его кровати, я увидела, что листок уже лежит на тумбочке.
Он написал заранее: «Я медленно пишу. Напишите сразу несколько вопросов. Я отвечу.»
Именно тогда разговор наконец начал складываться.
Постепенно выяснилось, что молодой человек слышит голоса. Он говорил о сильнейшем страхе потерять рассудок, вспоминал, что похожее заболевание было у его бабушки, а некоторые особенности его мышления заставляли смотреть на происходящее уже совсем иначе.
Помню, меня тогда удивил ещё один момент.
Передо мной сидел совсем молодой парень, но выглядел он значительно старше своих лет. Иногда болезнь словно преждевременно забирает у человека молодость.
К сожалению, тогда госпиталь был переполнен ранеными, врачи работали на пределе человеческих возможностей, и времени на длительное психодиагностическое обследование практически не оставалось. Наверное, именно поэтому мне особенно хотелось разобраться в происходящем.
Я продолжала записывать его ответы и вскоре передала эти записи лечащему врачу. Через некоторое время молодого человека перевели в другое отделение, где ему требовалась уже совершенно иная помощь. Я предполагала у него наличие шизофренического патопсихологического сммптомокомплекса.
Так о чём же говорят нам эти две истории?
Оба пациента молчали.
Оба понимали обращённую речь.
Оба оказались в зоне боевых действий.
Оба испытывали страх «сой
ти с ума».
Но за внешне одинаковым симптомом скрывались совершенно разные механизмы возникновения нарушений.
Именно поэтому психолог, который работает исключительно с запросом или только с симптомом, рискует ошибиться.
Очень часто мне приходится слышать вопросы:
— А поможет ли здесь ДПДГ?
— А стоит ли использовать гипноз?
— Может быть, достаточно когнитивно-поведенческой терапии?
И каждый раз мне хочется ответить с лёгкой профессиональной иронией: сначала хорошо бы понять, кому именно мы собираемся помогать.🙂
Ни один психотерапевтический метод не является универсальным ключом, открывающим все двери. Более того, существуют состояния, при которых применение отдельных техник может оказаться не только бесполезным, но и попросту несвоевременным.
Именно поэтому я продолжаю повторять одну и ту же мысль своим слушателям курса и коллегам: психолог работает не с названием симптома, а с пониманием того, почему этот симптом возник.
Военная история особенно не прощает поверхностности и сведению всех состояний к ПТСР.
За привычным словом «ПТСР» могут скрываться последствия органического поражения головного мозга, эндогенного психического заболевания, тяжёлой депрессии, диссоциативного расстройства или сразу нескольких состояний одновременно.
Именно поэтому клиническое мышление — не роскошь и не академическая прихоть.
Нелюбовь –
это когда нельзя мешать. Разговаривать, смеяться или лезть с объятиями. Нельзя рассказывать о своих переживаниях - это глупости, а не переживания. Нельзя что-то просить - надо понимать, что сейчас трудное положение. И вообще, зачем тебе это? Нельзя рассчитывать на помощь, взрослые люди должны самостоятельно справляться. Даже если им пять лет. Это уже солидный возраст. А если тридцать пять - это вообще старость. И нечего так наряжаться в таком почтенном возрасте. Нелюбовь - когда не ругают особо, но и не хвалят. Не замечают. Когда неудобно есть при близком человеке - он может сказать, что ты много ешь. А приготовленную тобой еду человек съест и ничего не скажет. И не заметит усилий, когда приберешься и цветочки в вазочку поставишь. Нелюбовь - когда ничего нельзя. Когда раздражаешь, мешаешь, лезешь, несешь чушь, выносишь мозг, сиди смирно в уголке и жди, когда тебя поведут гулять. И не скули, не ной, не реви, - смирно сиди и жди. Когда не заступаются и говорят: сам виноват! - это нелюбовь. Когда ничего не дарят - нелюбовь. Когда жалко денег на тебя - это нелюбовь. Это не ненависть. Это иногда еще хуже, потому что ненавидят за что-то, из зависти, например. И можно уйти или сдачи дать. А не любят - просто так. Хотя говорят: "да люблю я тебя, только отвяжись, опять ты за свое!". Вот это и есть - нелюбовь. И от нее умирают. Особенно старики, дети и собаки. И взрослые люди, которые беззащитны и чувствительны. Нелюбовь делает человека робким, неуклюжим, зажатым и некрасивым; он боится все испортить, помешать, раздражить... Тут ничего не поделаешь; если есть силы - надо уходить хоть с узелком на палочке. Или хотя бы ясно понять - это нелюбовь. Не любовь.
Люди не похожи друг на друга. И это, как известно, главная причина конфликтов, обид и непонимания. Но если присмотреться, в этой непохожести нет ничего личного — просто мы устроены по-разному. И когда это осознаёшь, жить становится легче.
Авторы книги, опираясь на типологию Майерс-Бриггс, разбирают 16 типов личности. Не для того, чтобы разложить всех по полочкам и навесить ярлыки, а чтобы показать: различия — не повод для войны, а возможность для компромисса. Экстраверту не стать интровертом, а сенсорику — интуитом. И не надо. Но можно научиться заимствовать друг у друга то, чего не хватает. Экстраверту — иногда помолчать и послушать. Интроверту — выразить свои мысли вслух. Сенсорику — помечтать о будущем. Интуиту — сделать что-то руками или вызвать мастера. Логику — показать чувства. Этику — поставить свои потребности выше чужих. Рационалу — выделить время на спонтанность. Иррационалу — завершить хотя бы одно дело, которое он собирался отложить на завтра.
Когда вы разберётесь в этих различиях, у вас появится реальная возможность не просто ужиться с ними, а научиться получать от них пользу и удовольствие. Вы перестанете требовать от других то, что они не могут вам дать, и сможете выработать компромиссный вариант взаимодействия, в котором каждому комфортно оставаться собой.
И в чём бы ни состояла проблема — от выбора диеты до жизненного пути — типология помогает мягко, без конфликтов, найти решение, которое устроит всех.
“Ты какой-то странный» - наверняка вы слышали такое в свой адрес и не раз. Что вы чувствуете в такой момент? Предполагаю — ничего хорошего. И правильно.
Это одна из форм пассивно‑агрессивного оценочного высказывания.
Слово «странный» связано с английским, что означает «чужак». Мы по самому звучанию слова слышим связь: страна, сторона, сторонний, посторонний — ты чужой, и ты должен чувствовать себя неуверенно, во всём сомневаться и стремиться стать таким, как мы, стать своим.
Представляете, как много берёт на себя человек, который так говорит: «Ты странный»? Он уже назначил себя нормальным, он уже видит себя королём мира. А ты всего лишь экран для проекции его неудобной части.
Зрелый человек никогда не скажет: «Ты странный», прежде всего, потому, что он высказывается Я-формулировками. Он может повторить вслед за мудрецом: «Я знаю только то, что я ничего не знаю», и может говорить только субъективно о своих представлениях или ощущениях, не претендуя на объективность. Поэтому он не скажет: «Ты странный», он скажет: «Я удивлён». Или ещё что-то о своём восприятии или ощущении. И это будет совсем другое дело.
А как же быть вам в такой ситуации? Попробуйте не принимать проекцию - то есть, вернуть ее обратно. О том, как это делается, - в других постах.
