Тот, кого мы не позвали
Я психолог
Она появилась случайно. Вошла, села в кресло у окна и долго молчала, разглядывая корешки книг. Взгляд задержался на тёмном томе Юнга.
— У меня всё хорошо, — сказала наконец. — По-настоящему хорошо. Муж, дети, дом, работа. Я каждое утро просыпаюсь и благодарю. По списку.
— По списку? — переспросила я.
— Ну да. Записываю три вещи, за которые благодарна. Психологи советуют.
Она говорила гладко, как по бумажке. И в этой гладкости было что-то неестественное.
— И всё же вы здесь, — заметила я.
Она сжалась. Плечи опустились.
— Мне снится один и тот же сон. Я стою на перроне, вечер, холодно. Подходит поезд, двери открываются, а я не могу войти. Поезд уходит, я просыпаюсь в слезах. Что это?
Я смотрела на неё и думала: бессознательное не знает вежливости. Ему плевать на наши списки благодарности. Оно стучится, и если мы не открываем — приходит во снах.
Юнг называл это визитом Самости. Той глубинной части, которая знает, кто мы есть на самом деле. Которой не важно социальное одобрение.
Юнг называл это визитом Самости. Той глубинной части, которая знает, кто мы есть на самом деле. Которой не важно социальное одобрение.
— Расскажите про поезд, — попросила я. — Не про сон. Про поезд в вашей жизни.
Она молчала долго.
— В двадцать лет я хотела уехать. В другой город, в театральный. Мать сказала: «Ты с ума сошла». Я осталась. Вышла замуж, родила, получила экономическое. Всё правильно.
— А поезд ушёл, — сказала я.
— Да. — Она закрыла лицо руками. — У меня есть всё. Почему этот сон?
Потому что душе не нужны оправдания, подумала я. Ей нужна правда. Мы строим жизнь из чужих кирпичей, а потом удивляемся, почему в идеальном доме так холодно.
Юнг писал о второй половине жизни. Первая — адаптация, поиск места, соответствие нормам. А после сорока — встреча с тем, кого оставили за порогом. С тем, кто не сел в тот поезд.
— Что бы вы сказали той девушке, которая стояла на перроне?
Она подняла голову. Глаза злые, мокрые.
— Сказала бы: садись, дура. Поезд не ждёт.
Вот оно. Та двадцатилетняя всё ещё кричала внутри. Из подвала, куда её заперли. А теперь она вернулась. Во сне.
— Этот сон не о прошлом, — сказала я. — Он о настоящем. Поезд всё ещё приходит. И вопрос не в том, сели бы вы тогда. А в том, готовы ли вы сесть сейчас?
Она замерла.
— Сейчас? Куда? У меня муж, ипотека…
— Я не про билет. Я про шаг. Про то, что вы можете сделать сегодня такое, от чего проснётся та, театральная. Курсы актёрского мастерства по выходным. Чтение пьес. Разрешить себе быть несерьёзной. Дать место той, которую заставили замолчать.
Юнг верил: Самость не отпускает. Она будет стучаться, пока мы не откроем. И если не слышим в снах — придёт болезнью, тоской. Душа не терпит вакуума.
Она ушла, а я думала о том, сколько нас таких — правильных, с поездами, которые уходят каждую ночь.
Через месяц она прислала сообщение. Короткое, без смайликов.
«Записалась на курсы. Сон приснился снова. Я вошла в поезд».
Я улыбнулась. Юнг сказал бы, что встреча с собой состоялась. Что Самость наконец получила билет и заняла своё место. И теперь можно жить не по списку благодарностей, а по настоящему. Тому, от которого внутри разливается тепло, а не просто констатируется факт, что «всё хорошо».
Она ушла, а я думала о том, сколько нас таких — правильных, с поездами, которые уходят каждую ночь.
Через месяц она прислала сообщение. Короткое, без смайликов.
«Записалась на курсы. Сон приснился снова. Я вошла в поезд».
Я улыбнулась. Юнг сказал бы, что встреча с собой состоялась. Что Самость наконец получила билет и заняла своё место. И теперь можно жить не по списку благодарностей, а по настоящему. Тому, от которого внутри разливается тепло, а не просто констатируется факт, что «всё хорошо».
Потому что настоящее никогда не бывает удобным. Оно пахнет риском, страхом и жизнью.
