27 июля 2024
Напишу здесь вроде бы совершеннейшую банальность (к тому же сентиментальную), но которая для меня в последнее время становится всё важнее. Если уж и говорить о том, какие есть задачи у нашего земного существования (и неважно, верите вы в Бога, карму или, как я, нет) - то одной из них (если не важнейшей) является развитие в себе способности любить.
Она, эта способность, не является данностью. "Любовь" младенца - это в первую очередь нужда в ком-то или в чем-то. И от этой исходной точки мы, на протяжении всей своей жизни, пытаемся перейти к любви как обнаружению ценности жизни как таковой, безотносительно того, что она нам дает. Любовь - это способность ценить жизнь во всех ее проявлениях, видеть ее красоту - любоваться, быть внимательным к ней, получать удовольствие от нее, вкладывать свои усилия в то, чтобы ее было больше. Любовь побуждает к тому, чтобы творить, она оплодотворяет и дает новую жизнь. Побуждает пытаться понять Другого - даже если он или она очень сильно отличаются от нас, но ведь этим и завораживает.
Мало того, что эта способность нам не дана от рождения. Наш жизненный опыт, эмоциональные травмы или окружение часто разворачивают в прямо противоположном направлении - соблазняться смертью, разрушением, деградацией. Когда тебе самому очень больно, всегда велик соблазн сделать больнее другому или анестезировать себя до полной потери способности хоть что-то чувствовать (что равносильно смерти). Поэтому задача "научиться любить" - это не про розовых единорогов, способность видеть только прекрасное и красиво танцевать на фоне взрывов и страдания. В нашем далеко не самом совершенном мире "научиться любить" - это зачастую значит "переживая собственную боль, не утратить способность видеть и ценить то живое, дышащее, болящее и страдающее, красивое, тянущееся к свету и теплу (сквозь то, что омертвело), что еще остается в нас или в других". Не утратить, и, может быть, даже чуть-чуть расширить в себе способность к этому. Может быть, кто-то сможет разглядеть все это и в нас... Мягко говоря, нетривиальная задача.
Чем отказ отличается от отвержения?
"Я не куплю тебе эту игрушку" — это отказ.
"Что за фигню ты просишь" — это отвержение.
В чем принципиальная разница отказа от отвержения? В том, что в отказе отсутствует оценивающий компонент.
Я просто не буду этого делать. Потому что не хочу. Или не могу. По каким-то собственным причинам, которые лично с тобою никак не связаны. Это не просьба или предложение — плохие, и не ты — плохой, потому что об этом просишь. Это я отказываюсь выполнить просьбу или принять предложение. И признаю твое право испытывать по поводу моего отказа любые эмоции — разочарование, обиду, гнев, грусть.
В случае отказа ничего в моих с тобою отношениях не меняется. Есть ты, есть я. Я вижу тебя, твои чувства, понимаю, что они являются реакцией на мой отказ, признаю, что мое решение стало причиной твоих неприятных переживаний, могу эти переживания признать и посочувствовать.
Ты в этот момент для меня не исчезаешь. Я не пытаюсь тебя поглотить, командуя "ты не должен так думать, так чувствовать и так реагировать, а должен — вот так!" (послание — ты не имеешь права на что-то собственное, тебя как отдельной личности вообще не должно быть)
Я при этом тоже никуда не исчезаю. Не демонстрирую, что твоя реакция на отказ меня разрушает — "Как ты можешь?", "Что ты делаешь?", "Ах так, раз ты такой — я тебе вообще никогда и ничего!" (послание — если ты рискнешь иметь что-то собственное, ты лишишься меня, моей любви и заботы).
Взрослому, особенно если он не травмирован в детстве отвержением, обойтись с этой ситуацией гораздо проще: в этом месте меня не признают и не поддерживают — найду другое, такое, где к моей индивидуальности отнесутся иначе. Ребенку пойти некуда, у кого родился — с теми и живи, как минимум, до совершеннолетия. И он оказывается зажатым в тисках выбора:
— Быть "съеденным" взрослым, отказаться от всего собственного, включая чувства и мысли, и перейти в режим "санкционированного функционирования" (определение принадлежит одной из моих клиенток). Когда не Я выбираю, что мне делать, думать или чувствовать, как реагировать на то или это, а жду того, кто придет и скажет, можно мне так делать-думать-чувствовать-реагировать или нельзя.
— Либо выбрать свободу и отказ от поддержки, пытаясь автономизироваться и научиться со всем в жизни справляться как можно раньше. Обычно — гораздо раньше, чем сформируется реальная готовность и способность с этим справляться. По принципу "не больно-то и хотелось". Это дает некую иллюзию своей силы и самодостаточности. Где признать, что хотелось и оттого, что не дали — больно, грустно. Недопустимой, потому что нет рядом того, кто мог бы разделить эти чувства и поддержать в их переживании.
И в первом случае, и во втором, ребенку приходится выучиться прятать и отвергать, как ненужную и опасную какую-то половину себя. Либо ту, которая хочет самостоятельности, либо ту, которой нужна забота и поддержка.
Я твой внутренний ребенок. Точнее, я - это тот ты, который не вырос. Я твоя тень, твое слепое пятно.
Многие думают, что внутренний ребенок должен быть спонтанным, творческим и счастливым. Я совсем не такой: я эгоистичный, жадный и требовательный. Я хочу, чтобы ты слышал и замечал меня, заботился обо мне. А что же делаешь ты?
Иногда ты создаешь видимость, что с тобой все в порядке, ты что-то бесконечно делаешь, куда-то спешишь, и не удивительно, что твоих ресурсов больше ни на что не остается. При этом все твои силы уходят на то, чтобы не замечать меня. А я злюсь на тебя и наказываю тебя апатией, депрессией и болезнями.
Иногда ты слышишь меня и мои желания, но вместо того, чтобы самому дать мне все необходимое, ты пускаешься на поиски других людей. Тебе упорно продолжает казаться, что есть кто-то в мире, кто сможет утешить меня, позаботиться обо мне, защитить и спасти меня. А возможно ли это, если мне нужен только ты?
Иногда ты поступаешь со мной так, как поступали с тобой в твоем детстве: ругаешь меня, призываешь собраться и не ныть, угрожаешь мне, даже изолируешь меня от мира. И я сначала плачу, а потом в бессилии обмякаю. Но и тебе в такие моменты тебе кажется, что жизнь бессмысленна, что хорошо не будет никогда. Или тебе начинает казаться, что ты умираешь, и тогда ты чувствуешь наконец тот же страх, что и я.
Я твой внутренний ребенок, и я буду продолжать требовать внимания к себе до тех пор, пока ты не начнешь замечать меня, и пока ты сам не возьмешь меня на руки, у тебя все будет валиться из рук.
Я буду позорить тебя своими выходками, когда смогу вырываться наружу, ровно до тех пор, пока ты держишь меня взаперти. Я буду бесконечно спрашивать тебя: "Я хороший?" До тех пор, пока ты не сможешь отвечать мне на этот вопрос сам, не выпрашивая этого своими поступками у других людей.
Я буду страдать, а ты будешь делать очередную бесполезную покупку, чтобы хоть на время заглушить это страдание. До тех пор, пока ты не станешь слышать мои желания. Точнее, и твои желания, которые ты так усиленно игнорируешь.
Я буду пугать тебя самыми страшными страхами, пока ты не научишься успокаивать меня.
Я буду плакать до тех пор, пока ты не сядешь рядом и, обняв меня, не заплачешь горько обо всем том, что уже было, о том, чего не хватило и о том, что было лишним.
И только так, вместе горюя и оплакивая прошлое, мы найдем силы на принятие, прощение и даже благодарность.
И только тогда я успокоюсь и пойму, что детство закончилось. А ты будешь учиться брать на себя ответственность за осуществление своих потребностей, перестав наконец ждать безупречного и идеального родителя, который должен позаботиться об этом вместо тебя.
Могу ли я?
Могу ли я встать из-за стола и молча выйти, если близкий человек при всех больно шутит в мою сторону? Не думать, как он там, а думать, как я здесь. Уйти, поправ все приличия, нормы, блюда, салфетки со столовыми приборами. Уйти в темноту из шумной компании, потому что мне там не уютно, а это для меня самое главное в настоящем. Поступить абсурдно и невежливо, а затем на улице вдохнуть морозный, свежий воздух и зашагать в никуда, хотя можно было бы в очередной раз стерпеть. И было бы понятно, как сложится вечер и жизнь, а теперь впереди неизвестность.
Могу.
Могу ли я быть непоследовательной и нелогичной, если в понедельник мы запланировали одно, а в воскресенье стало так неприятно, что для меня утерян смысл что-то делать вместе. Могу ли я вдруг испытывать равнодушие вместо нежности и восхищения, предавая свои иллюзии о прочности? Могу ли я позволить себе провалиться в грусть, не стараясь сию минуту «завеселить» неприятное ощущение. Могу ли я посмотреть в глаза этому чувству, и спросить, зачем оно мне? И позволить себе слышать горький ответ, который заставит делать очередной, непростой выбор.
Могу.
Могу ли я не звонить тем, кому казалось бы надо, а так не хочется. Тягостные разговоры как обязалово.
Могу и я не звоню.
Могу ли я говорить о своих чувствах, если очень хочется поделиться ими, а там вроде никто не вешал табличку «выслушаю».
Могу попробовать хотя бы.
Могу ли я открываться, получить в ответ недоумение и смиряться с этим?
Могу.
Могу ли я ждать, пробовать, доверять? Идти туда, куда идут мои ноги, а не туда, где дорога заасфальтирована?
Могу.
Могу ли я пережить холод и звон одиночества, превращенные в тревожную бессонницу? Могу ли я предположить, что так может быть часто и согласиться на это?
Могу.
Могу ли я поступить в этой ситуации так, как хочется мне, а не так, как «поступают все нормальные люди»? Могу ли я принять себя без оправданий и стыда? Просто потому, что я уже есть и теорема моей ценности была доказана в момент моего возникновения. Могу ли я перестать сомневаться в правильности этого очевидного факта без попытки получить от жизни больше, чем она дает на данный момент? Жизнь не обязана доказывать мне мою же ценность. Мне уже все дали давным давно. Могу ли я взять?
Могу.
Могу ли я продолжать удивляться жизни каждый день, и замечать смену своих состояний без попытки удержаться в каком-то из них? Быть благодарной за то, что у меня есть пижама, постель и я в этом всем.
Могу.
