Я помню, как выглядит счастье изнутри

Я помню, как выглядит счастье изнутри.
Когда сидишь на диване в квартире тети вали
в минске на пятом этаже с видом на улицу и трамваи, смотришь диснеевских чипа и дейла, ешь пломбир эскимо и думаешь: мне больше ничего не надо.
Мама где-то рядом, во рту холодно и сладко, полчаса-час глаза и уши будут наслаждаться ярким смешным красочным – и это вся моя жизнь. Вся жизнь вообще. Никаких двойных доньев, смыслов и обещаний на рассвете. Реальность – это ровно столько, сколько я могу вместить.
Другое дело, сейчас. Я ловлю себя на мысли, что счастье сейчас – это не состояние и
не обретение чего-то нового. Мое счастье – это желание потерять, избавиться, выйти вон
и двигаться наружу, не оглядываясь и
не сомневаясь в целесообразности движения
и выбранного направления.
Бросить работу, встать и уйти одним днём. Купить недорогой автомобиль на уверенном ходу. Собрать вещи – те, что поместятся, те, что нужны в дороге, – и уехать. Куда-нибудь. Ехать, и ехать, и ехать, и ехать. Пока не захочется остановиться. А дальше ничего не знаю,
не вижу, не понимаю, не хочу.
Долгое время я мечтал уехать в неизвестном направлении, выйти на случайной станции и начать все с какой угодно страницы – где никто меня не знает, не помнит. Где никто мне
не близкий и не чужой. Но все – люди, все – живые, все – кто-то.
Я хотел бы смотреть на мелькающее за окном – поезда ли, самолета, авто. Дышать вечерним воздухом, любоваться звёздами, есть бутерброды с чаем или кофе из термоса, спать
в машине и мечтать о комнатке с кроватью, тёплом толчке и воде из крана.
Мне казалось – и всё ещё кажется, – что я могу что-то изменить. Измениться. Круто. Резко.
В одночасье. Без долгих тренировок, подготовок и уроков. Без напряжения ума
и воли.
Что я могу слепить из жизни любую фигуру – и это будет хорошо весьма. Не хуже, чем сотворение мира за шесть дней. Не хуже, чем
у других.
А последние несколько лет я чувствую только отчаяние. Не то, от которого хочется выть и биться головой в стену. Равнодушное. Ленивое. Умиротворëнное.
Это можно было бы считать дзеном. Путём самурая. Но это не путь и не дзен. Я не в дороге. Я не дома. Я на вокзале. Лет десять уже сижу, ем, сплю, читаю, общаюсь с незнакомцами
в зале ожидания.
Было бы здорово дождаться – своего рейса или своего человека. Но это больше похоже
на лимб, в котором нет начала и конца, цели
и движения к ней.
Всегда один и тот же день. Всегда одна и та же жизнь.
В ней иногда появляются люди. Кто-то задерживается на потрахаться и поговорить. Кому-то некогда трахаться. Кому-то не о чем говорить. Они приходят, оставляют внутри меня что-то свое, забирая взамен что-то моё. И потом я какое-то время привыкаю к этому новому чужому вместо привычного моего. Я как большой питон с кроликом внутри: тихо лежу под скамейками и ногами, перевариваю слова, воспоминания, эмоции, новости, страхи и радости.
Я подумал сегодня, что не помню, когда последний раз был счастлив. По-настоящему счастлив. Как в детстве, когда смеëшься или плачешь от всего сердца. Потому что горе твоё самое безутешное, а радость – неповторимая. Больше не будет потому что ни радости такой, ни горя такого – и нужно выплакать и высмеяться их и ими немедленно и до конца.
Ныне я смеюсь и плачу украдкой. Воровато. Крадя у себя эмоции. Стесняясь их. Стыдясь. Кто здесь?
«Как бы внимательно вы ни читали эту книгу, вас ни на мгновение не покинет ощущение того, что вы что-то пропустили. Странное чувство недопонимания, легкое щекотание под кожей. Нечто похожее переживаешь, когда осознаешь, что проскочил мимо чего-то важного, мимо того, чему следовало уделить гораздо больше внимания. Вам надо к этому привыкнуть. Однажды вы оглянетесь на прожитые дни, и ваша душа наполнится именно такими эмоциями».
Я – сад. Заброшенный, старый, неухоженный, дикий, разросшийся чертополохом и шиповником, травой в пояс и стрекочущей, снующей невидимо многоногой живностью.
Во мне вьют гнёзда скворцы и стрижи. Ко мне приходят спать ежи и зайцы. Я хороню бабочек и стрекоз. Умываю росой пауков и шумлю березовой и кленовой листвой. Высоко-высоко. Долго-долго. Тихо-тихо.
Где-то в глубине меня есть дом с большими окнами, черепичной крышей, камином
и столом. С чайным сервизом и зеркалами. Тюлем и кухонными полотенцами. Ножами
и сковородой на плите. Запахом еды и свежей постелью. Бельем и букетом фиалок или нарциссов в вазе с узким горлышком. Акварелью на стенах и шкафом с одеждой. Добротной красивой одеждой. Книгами.
Детство однажды закончилось, а взрослая разумная жизнь так и не наступила. Просто нужно было куда-то идти, что-то делать, чего-то хотеть. И я шёл, делал и хотел.
Но если бы кто-нибудь спросил меня, чего я хочу на самом деле, я, наверное, сказал бы, что меня вполне устроило бы детское счастье, равное мне по возрасту и росту. А что делать
со всем этим миром вокруг, что делать с самим собой – внезапно выросшим и успевшим так много раз всех разочаровать и разочароваться, – я не знаю.
Это не больно и не страшно. Главное, чтобы рядом не было никого, кто знает, чего хочет
и зачем живёт. Потому что тогда мне снова придётся изображать вялый интерес и лгать себе, что это так нужно. Что я тоже живой, активный, сильный и ловкий. Построим, наладим, свернём, справимся.
Это не депрессия и не отсутствие солнца или витаминов. Я даже не пьян.
Завтра я снова пойду на работу. Буду стараться. Потом выпью цикорий. Пообедаю. Вернусь домой. Поужинаю. Почитаю. Лягу спать.
И так ещё примерно лет двадцать или, если повезёт, тридцать. Примерно одиннадцать тысяч новых земных дней.