В погоне за ускользающим светом
Гуманитарные конференции: философия, психология

Много лет этой истории, которая для меня до сих пор — одна из очень важных лично и профессионально.
В погоне за ускользающим светом.
В декабре 2013-го года мне позвонили. Женский голос спросил: можете ли вы, как психолог, встретиться с тяжело больным человеком? 4-я стадия рака, врачи отказались, но «мы продолжаем бороться». В голосе – безумно много тревоги, напряжения, усталости и тоски. Я попросил позвонить мне самому больному, если он в состоянии. Позвонил. Олег Александрович (назову его так) подтвердил свое желание встретиться со мною, вот только сам он ко мне приехать не может. Я соглашаюсь приехать сам, на первую встречу – познакомиться, и узнать, чего хочет от психолога человек в такой сложной ситуации — сам я вообще не имел представления, каковы мои возможности.
Приехал утром. Олег Александрович, 58 лет, лежал в своей постели. Кожа бледная, почти белесая, волос нет – последствия химиотерапии, глаза запавшие. Большая и страшная опухоль, видная невооруженным взглядом, но которую Олег Александрович неловким, но очень трогательным жестом прикрывал воротом рубашки или рукой. Баночки с лекарствами, в основном – болеутоляющие.
Я присел рядом, осознавая какую-то свою неуместность здесь. Что я могу сделать здесь, у кровати тающего пожилого человека? Даже не тающего, а сгорающего – жена показала его фото менее чем за год до нашей встречи, и человека на ней не узнать совершенно: подтянутый, крепкий, энергичный мужчина, уверенно глядящий куда-то за камеру.
Хриплым голосом Олег Александрович очень неспешно и обстоятельно стал рассказывать о том, что с ним происходит. О своей внезапно обнаружившейся болезни в ходе банального обследования. О недоверии к «совковой медицине» и о том, как он ездил в другую страну лечиться. О четырех сеансах химиотерапии, которые не помогли – опухоль продолжала упорно расти. О том, как врачи-онкологи в России отказались от него, прямо заявляя: вы умрете. О том, что какая-то женщина-«врачиха», сидя за своим большим столом и даже не глядя на него, заявила, что «у нас даже есть положение, согласно которому больным на четвертой стадии рака лечение не полагается». Иди и умирай – таков был вердикт врачей, с которым он не мог смириться. Он обратился к другим врачам, связался с китайскими онкологами, и снова лечился, несколько раз слетав в Китай. Но опухоль была уже неоперабельной. Олег Александрович, прикасаясь к ней, говорил, что «что-то китайские врачи уже не торопятся мне что-то конкретное говорить… В конце декабря я с ними свяжусь». Я слушаю, и в этом «УЖЕ не торопятся мне что-то говорить» было столько отчаяния и ужаса, что я на миг отвернулся – на глазах выступили слезы.
Но было ощущение, что этот ужас чувствовал только я. Олег Александрович рассказывал обо всем довольно ровным и спокойным голосом, как будто не стоял на кону вопрос его жизни и смерти. Он ни разу не сказал о своих чувствах и переживаниях – только фактическую сторону дела. Я удивлялся его спокойствию, и подумал – зачем тогда я здесь, зачем он меня позвал, раз его отчаяние так сильно упрятано в душе? Я спросил его – боится ли он смерти?
Нет. «Я не собираюсь сдаваться, я ищу новые пути лечения…» (а мой взгляд прикован к огромной, почти с кулак, опухоли) – с неожиданной энергией сказал Олег Александрович. – Вот только боли много… Я вот в последнее время увлекся даосизмом… Вот вы: не могли бы вы подсказать мне какие-то способы, психологические, как уменьшать боль? Слышал, что такие бывают».
В этот момент меня охватывает ощущение собственного бессилия, и я даже жалею, что вообще приехал. Я бы и рад, да не знаю этих способов. То, что читал в статьях про плацебо и как оно бывает эффективно как раз в ситуации обезболивания, в данном случае вряд ли поможет. Да и нет у меня ощущения, что «психическое обезболивание» — это то, что Олег Александрович от меня хочет. Честно говорю, что я не знаю способов, и уже внутренне готов к тому, что со мной после этого ответа распрощаются.
К моему удивлению, лежащий на кровати бледный старый человек как-то облегченно вздыхает – он расслабился. Оказалось, у него уже была «психологиня», которая взялась за этот запрос – насоветовала книжек, мантр, аутотренингов и так далее, прочитала целую лекцию про веру в себя и т.п. Лицо Олега Александровича на миг исказилось, и в этой гримасе очень ясно угадывалась злость. Ему совершенно точно были нужны не лекции, тем более, что большую часть того, что ему рассказали, он и так знал ранее или узнал в процессе поиска спасения от физической боли. А эмоциональную свою боль он запрятал очень и очень глубоко.
Что я могу сделать? Снова накатывает ощущение собственной неуместности. Тем более что Олег Александрович в ходе своего рассказа о болезни несколько раз говорил: «вы не знаете меня, я не знаю вас…». Это было как присказка. А может быть, за этим – «я хочу узнать вас, и хочу, чтобы вы узнали меня…». Все, что мне пока что остается в отведенное время – просто быть рядом, и говорить о его и своих чувствах и переживаниях, которые явно клокотали в груди, но не находили выхода. В конце концов, жизнь – это не череда фактов, это то, что мы переживаем, и этот старый человек пока еще — жив, и хочет жить. И я предлагаю рассказать ему о своей жизни.
И первая же возникшая тем — одиночество. Друзья «интеллигентно свалили» — кому хочется смотреть на напоминание о собственной смертности? Есть, правда, двое-трое тех, кто остались, — и лицо Олега Александровича в этот момент озаряется совершенно чудесной и теплой улыбкой. Но все же общение сейчас только через телефон… Дети – тоже поддерживают, не бросают, но они уже давно не в Хабаровске, раскидало их по всему миру… А жена устала – безмерно устала от страха и тревоги, смен надежды и отчаяния. Она и сейчас иногда обеспокоенно заглядывает в комнату или заходит “как бы по делам”, но бросая быстрые взгляды на нас. Мне кажется, что она опасается, что от разговора мужу станет только хуже. Я тоже этого боюсь.
Врачи оставили один на один с болезнью – и все явственнее звучит тема злости и обиды на них. «Ну ты хотя бы с уважением, вниманием отнесись к человеку!» — обращается Олег Александрович к воображаемому врачу, и с раздражением машет высохшей рукой. «Вы злитесь на них?» — спрашиваю, и он кивает головой. Энергии становится все больше, Олег Александрович оживает на глазах, по мере того, как в комнате звучит то отчаяние, то гнев и злость, то грусть одиночества… Вот только страх смерти – он где-то на заднем фоне, не прорывается в сознание, маячит во тьме, отгоняемый надеждой.
В какой-то момент Олег Александрович, явно “напитавшись” эмоциональной энергией, поднимается с кровати и неуверенным шагом подходит к письменному столу, и берет с него довольно внушительный корпус деревянного парусника. «Вот, я его сейчас собираю… Есть много деталей, вот… А когда склею из дерева корпус, надо будет его обшить вот этими вот плашечками», — глаза Олега Александровича загорелись, он любовно держит в руках корпус этого парусника. «Мечта детства – большой парусник» — на несколько секунд в умирающем от рака человеке промелькнул маленький пацан, который гоняет по пруду деревяшки, воображая себя адмиралом пиратской эскадры… Я с уважением смотрю на этого высокого и тонкого человека, а он, поглаживая корабль, добавляет: «Когда совсем хреново становится – тогда и собираю… А еще много нужно сделать: мачты, паруса, орудия установить, шпангоуты…» — все эти заготовки аккуратно сложены рядом.
Парусник – как символ надежды, в погоне за ускользающим светом жизни.
Я просто был рядом. Слушал свои и чужие чувства, и в какой-то момент разговор стал каким-то другим. Я не видел больного пожилого человека, передо мной проходила целая вереница образов – от маленького мальчика до уверенного отца и деда. Олег Александрович отказывался признавать реальность смерти, у него еще есть дела в этой жизни, и завершать ее он не намерен. А приставать к нему со словами “но вы же умираете!” мне казалось крайне неуместным сейчас, да и такие вердикты выносить — как-то уж слишком. «Мне так хочется обсудить с кем-то про буддизм и про даосизм, а не с кем…» — и я ловлю себя на том, что мне интересно поговорить о них с этим человеком, в перерывах между приемами болеутолящих строящим парусник… Тем более, что я «в курсе» этих тем.
Время заканчивается (на самом деле уже давно закончилось, но я сознательно задержался на полчаса больше, благо, что мог это себе позволить), и на лице Олега Александровича – досада. «Я… Я бы очень хотел поговорить с вами еще… Как понимаете, я никуда не денусь, я не занят, так что в любое время…». У меня есть время в четверг на следующей неделе, но есть ли оно у Олега Александровича? «Нормально, я дождусь…».
Он даже снова встал с кровати и дошел до коридора, чтобы проводить меня. Очень крепко пожал руку, глядя мне прямо в глаза. Мне трудно сказать, что было в этих глазах – надежда, отчаяние? А может быть, радость… Я уходил с ощущением большой печали и удивительной полноты в душе. Я не делал ничего особенного, но, как оказывается, в нашем мире провести час с другим человеком, полностью уделяя друг другу внимание и чувствуя подлинный интерес – часто огромная роскошь. И кажется, большего в тот момент и не надо: просто быть рядом с другим, отзываться на его чувства, делиться своими, постепенно, шаг за шагом, прикасаясь ко все более и более глубоким переживаниям. Жизнь – это процесс переживания, а не факты биографии. Почему бы не попробовать максимально полно прожить оставшееся время?
Меня постоянно преследовала мысль, всё ли я сделал, что я должен быть сделать что-то бОльшее, чем было (человек умирает, времени совсем-совсем мало, а ты просто говорил с ним о кораблике?!)
В среду, накануне планировавшегося моего второго визита, мне позвонила его жена, и, сдерживая слезы, сказала, что завтра, видимо, не получится. «Ему очень плохо, язык отказывает… Боюсь, он не контактен сейчас… А он очень ждал этой встречи… если ему станет лучше (голос запнулся…) то я позвоню…».
В среду, накануне планировавшегося моего второго визита, мне позвонила его жена, и, сдерживая слезы, сказала, что завтра, видимо, не получится. «Ему очень плохо, язык отказывает… Боюсь, он не контактен сейчас… А он очень ждал этой встречи… если ему станет лучше (голос запнулся…) то я позвоню…».
Она не позвонила. Через несколько недель я не выдержал и сам набрал номер — да, Олег Александрович умер вскоре после наступления Нового Года. А мне осталась память, и те полтора часа жизни, которой он со мной поделился. Коллеги на интервизорской потом обеспокоенно заметили, что я как-то очень «заморожено» об этой истории рассказываю. И правда. Мне тоже нужно было время, чтобы выпустить свои эмоции. Благо, что оно у меня было. А вот у меня и моего собственного отца, когда умирал он — такого времени так и не оказалось.


