Мое личное мнение: новый подход к собственному чувству зависти
Психологи онлайн
Света Ланцман. Мое личное мнение: новый подход к собственному чувству зависти. Синдром «отличницы в осаде».
Я бесконечно задаюсь вопросом, почему меня так раздражают обычные люди, демонстрирующие в соцсетях свои простые радости? Почему я никак не могу отцепиться от условной провинциальной тетки с нарощенными ресницами, работающей укладчицей в аптеке, в тот момент, когда она ставит в Инстаграм какую-то очередную дичь под дешманским видосом со своей крутящейся жопой на фоне моря?
Разве я не могу относиться к постам подобных простонародцев как к фоновой телевизионной программе о жизни пингвинов на канале «National Geographic»? Я ведь не просто надменная сука, презирающая банальность пластиковых стаканчиков.
Нет, надо признаться, меня адски выбешивает тот факт, что эти никчёмные пустые штамповки получают порцию дофамина по самой низкой цене.
Меня бомбит от их счастья и веселья, и я задыхаюсь от презрения к ним по одной-единственной причине: их веселье — это живое, наглядное доказательство того, что моя главная жизненная установка была бессмысленна.
В детстве в меня наглухо вшили жестокую иллюзию: чтобы иметь право дышать, быть ценной и не оказаться по словам моей мамы «бездарным ничтожеством», каким она меня называла, я должна была адски трудиться, держать тотальный контроль над любыми эмоциями, совершать невозможное и быть безупречным штучным товаром.
Я была маленькая, и я верила маме.
Поэтому заплатила за эту иллюзию колоссальную цену — угробила детство на скрипку, выжгла нервы в конкурсах и аудициях, через боль натянув задницу на немецкий крест, получила дан по каратэ, 20 лет выгрызала бизнес и в конце концов после 50 переписала жизнь на айтишницу.
И вот наконец я выхожу из своих великих страданий, но что я вижу?
Вместо воздвигнутого мне памятника из мрамора, передо мной пляшет тупая тётка из суперфарма с наклеенными ресницами и ей подобные человеческие насмешки.
Они не пахали.
Они не умеют даже близко всего того, что умею я.
Они объективно глупы, штампованны и просты.
Но они, сука, счастливы.
Просто потому что играет дебильная музыка, и им хорошо.
И вот весь этот персонифицированный кошмар моего детства тычет в меня пальцем и говорит:
— Ну и кто из нас дура?
Внутри моей психики был когда-то создан страшный, зловещий образ: обычный человек.
Человек, который не хватает звезд с неба, не создает сложную архитектуру, не рвет жилы ради элитарности, а просто живет, хочет «взамуж», ходит на простую работу и танцует под попсу.
Для мамы такой человек был недотыкомкой, биологическим браком, существом низшего порядка.
И если подобный мусор смеет дышать со мной одним воздухом и корчить из себя «особенную», значит, эта зараза может перекинуться и на меня?!
Значит, я могу заразиться её обычностью и стать такой же?!
Ну нет, я не она!
Я оболью её кислотой своего презрения!
Я на высшем уровне эволюции, я в хайтеке, я играла с оркестром, я вела бизнес, у меня первый дан, я штучная, ау!
Мама, смотри, я не бездарность, я спаслась!
Меня плющит, потому что её наглое, сытое существование в примитивном мире ставит под сомнение всю мою безопасность.
И мне страшно оттого, что если я перестану её презирать и ненавидеть, вдруг обнаружится, что быть обычной — не смертельно.
А для моей выдрессированной перфекционизмом психики признать это — значит признать, что вся война за элитарность, которую я вела на протяжении жизни, была просто личной ошибкой.
И это очень грустно.
Разве я не могу относиться к постам подобных простонародцев как к фоновой телевизионной программе о жизни пингвинов на канале «National Geographic»? Я ведь не просто надменная сука, презирающая банальность пластиковых стаканчиков.
Нет, надо признаться, меня адски выбешивает тот факт, что эти никчёмные пустые штамповки получают порцию дофамина по самой низкой цене.
Меня бомбит от их счастья и веселья, и я задыхаюсь от презрения к ним по одной-единственной причине: их веселье — это живое, наглядное доказательство того, что моя главная жизненная установка была бессмысленна.
В детстве в меня наглухо вшили жестокую иллюзию: чтобы иметь право дышать, быть ценной и не оказаться по словам моей мамы «бездарным ничтожеством», каким она меня называла, я должна была адски трудиться, держать тотальный контроль над любыми эмоциями, совершать невозможное и быть безупречным штучным товаром.
Я была маленькая, и я верила маме.
Поэтому заплатила за эту иллюзию колоссальную цену — угробила детство на скрипку, выжгла нервы в конкурсах и аудициях, через боль натянув задницу на немецкий крест, получила дан по каратэ, 20 лет выгрызала бизнес и в конце концов после 50 переписала жизнь на айтишницу.
И вот наконец я выхожу из своих великих страданий, но что я вижу?
Вместо воздвигнутого мне памятника из мрамора, передо мной пляшет тупая тётка из суперфарма с наклеенными ресницами и ей подобные человеческие насмешки.
Они не пахали.
Они не умеют даже близко всего того, что умею я.
Они объективно глупы, штампованны и просты.
Но они, сука, счастливы.
Просто потому что играет дебильная музыка, и им хорошо.
И вот весь этот персонифицированный кошмар моего детства тычет в меня пальцем и говорит:
— Ну и кто из нас дура?
Внутри моей психики был когда-то создан страшный, зловещий образ: обычный человек.
Человек, который не хватает звезд с неба, не создает сложную архитектуру, не рвет жилы ради элитарности, а просто живет, хочет «взамуж», ходит на простую работу и танцует под попсу.
Для мамы такой человек был недотыкомкой, биологическим браком, существом низшего порядка.
И если подобный мусор смеет дышать со мной одним воздухом и корчить из себя «особенную», значит, эта зараза может перекинуться и на меня?!
Значит, я могу заразиться её обычностью и стать такой же?!
Ну нет, я не она!
Я оболью её кислотой своего презрения!
Я на высшем уровне эволюции, я в хайтеке, я играла с оркестром, я вела бизнес, у меня первый дан, я штучная, ау!
Мама, смотри, я не бездарность, я спаслась!
Меня плющит, потому что её наглое, сытое существование в примитивном мире ставит под сомнение всю мою безопасность.
И мне страшно оттого, что если я перестану её презирать и ненавидеть, вдруг обнаружится, что быть обычной — не смертельно.
А для моей выдрессированной перфекционизмом психики признать это — значит признать, что вся война за элитарность, которую я вела на протяжении жизни, была просто личной ошибкой.
И это очень грустно.
