Надежда Селезнева /
Лента
19 апреля 2026
Раньше жили не спеша. Выходили замуж, рожали детей в более или менее спокойной обстановке, болели обстоятельно – лежа в постели по целым месяцам, не спеша выздоравливали и почти ничем, кроме хозяйства, не занимались. Без докторов, без нудных анализов, без анкет.
Наша нянька, заболев, на вопрос «Что с тобой?» отвечала всегда одно: «Шось мене у грудях пече». А болезни-то были разные.
Умирали тоже спокойно. Бывало, дед какой-нибудь лет в девяносто пять решал вдруг, что умирает. А и пора уже давно. Дети взрослые, внуки уже большие, пора землю делить, а он живет. Вот съедутся родственники кто откуда. Стоят. Вздыхают. Ждут. Дед лежит на лавке под образами в чистой рубахе день, два, три… не умирает.
Позовут батюшку, причастят его, соборуют… не умирает. На четвертый день напекут блинов, оладий, борща наварят, чтобы справлять поминки по нем… не умирает. На шестой день воткнут ему в руки страстную свечу. Все уже с ног валятся. Томятся. Не умирает. На седьмой день зажгут свечу. Дед долго и строго смотрит на них, потом, задув свечу, встает со смертного одра и говорит: « Ни! Не буде дила!» И идет на двор колоть дрова.
Завтра будет то, что, должно быть, и не будет ничего из того, что быть не должно — не суетись.
Все молчали. Первым начал Он.
— Я тебя люблю.
Её передёрнуло, но переводчик сделал Ей знак и сказал:
— Он говорит: «У меня есть терпение, я готов слушать и пытаться понять
тебя».
Она хмыкнула и с горечью ответила:
— Ты всегда умел говорить красивые слова, а дела я от тебя, наверное,
никогда не дождусь.
Переводчик повернулся к Нему и сказал:
— Она говорит: «Я тебя тоже люблю. Только любовь помогла мне выдержать
всё это».
Он заговорил, и в Его голосе звучала мука.
— Я больше так не могу. Всё, что я ни делаю, тебе не нравится. Ты всё
время критикуешь.
Переводчик снова повернулся к Ней и сказал:
— Он говорит: «У меня разросшееся, ранимое эго. Оно заставляет меня
воспринимать все твои слова как нападки, и я помимо воли начинаю видеть в
тебе врага».
Она посмотрела на Него — уже без ненависти.
Уже с той жалостью, от которой до любви — полтора шага.
— Я попробую помнить об этом, но ты тоже должен перестать быть ребёнком.
Пора уже повзрослеть на четвёртом десятке!
Переводчик повернулся к Нему...
...Они уходили вдвоём, плечом к плечу, почти рука об руку. На пороге Он
остановился, подбежал к переводчику, хлопнул его по спине и воскликнул:
— Да ты, брат, профи! Где такому учат, а?
Переводчик не ответил; он поймал глазами Её взгляд и одними губами
перевёл:
— Он говорит мне: «Я хочу научиться понимать её сам».
Нас не выпиливали лобзиком,
нас тесали довольно грубо.
Втискивали в пазы, ровняли
садовыми ножницами.
Со стороны посмотришь -
то там обрубок, то здесь обрубок,
насечки, оставленные сэнсэями,
матерями, отцами.
Купированные хвосты,
пережатой стопы уродство -
такие мелочи перед
всеобщей моральной нормой.
Что ж, таковы были правила
местного садоводства.
Мы вырастали и становились
нужного цвета, правильной формы,
а не какими-нибудь там
синехвостыми ухокрылами.
Мы знали святое правило:
много хочешь - мало получишь.
И мы говорили "спасибо".
Кто знает сейчас, что было бы,
сложись всё иначе...
не факт, что мы жили б намного лучше.
Не факт, что мы были б сейчас
здоровее, мудрее, свободнее,
что мы бы умели любить
и всегда поступали бы правильно...
И, набело преображённый,
плывёт в свою преисподнюю
твой сын или твой ученик,
в тиглях твоих переплавленный.
